Я никогда не была спокойна полностью

Путешествие на корабле прошло болезненно, на море была буря, и отсюда – связанные с этим… осложнения для нашей гостьи! (гостьи секретной службы фашизма. – прим. ред.) Прибыли на остров на рассвете и даже не отдохнули, потому что как только старуха сошла на землю, силы ее восстановились, и мы бегали из одного конца города в другой в поисках достойного жилища. И все это под дождем и пронизывающим ветром! Наконец Террачини вспомнил, и вовремя, что лет сто назад здесь нашли приют Шопен и Жорж Санд. Это было настоящим спасением, ибо Анжелике сразу послышались голоса из царства теней, она почувствовала очарование прошлого и т. д., и т. п. Они тут же вызвали такси и отправились в Вальдемосу, зашли в монастырь, там с глубоким вниманием слушали историко-литературные рассказы. Мы выбрали правильное место. Она нашла пансион, а ночью вернулась в Пальму. Вчера отдыхали, если так можно сказать. Сегодня, слава богу, Анжелика Балабанова перевезла вещи в Вальдемосу, где принялась за написание этой «великой» книги, обличающей Муссолини и фашизм, которая должна стать, по ее выражению, ее самым лучшим произведением^[287].

Анжелика была настолько впечатлена возможностью провести время там, где когда-то жили страдальцы-влюбленные, что написала стихотворение на французском языке, посвященное Шопену и Жорж Санд.

Брожу в тени

Деревьев, где без конца

Вы проливали слезы

О вашей любви, о вашей боли.

Там, где страдание, единственная плодотворная сила

Завещало миру.

Неблагодарный, глубокий голос траура

Вечный.

<…>

И неистовство

Вашей неуемной страсти,

Тщетная погоня за бесконечным,

Мимолетное обладание

Абсолютом, ускользающим от вас;

Вы оставили свой отпечаток,

След,

В воздухе и в духе,

В шуме

Этих монотонных полей, что поют о рождении,

О радости,

Разлуке,

Смерти,

Что повторяются днем и ночью,

Жестокая история

О небытии, которое ждет всех, кто любит друг друга,

И надеются,

Все, что посеяно

И процветает

Сегодня, чтобы умереть завтра

От братоубийственной руки случая,

Беспощадной и зловещей,

Влюбленные, ищущие

Вечное, абсолютное, бесконечное^[288].

Усилия Витторио не были напрасными.

Поездка оказалась полезной. Благодаря личности Балабановой престиж Террачино сильно вырос в Барселоне и не только. В настоящий момент она представляет очень большой интерес как звено информационной цепи и гарантирует интерес у третьих лиц. Это обошлось нам дорого, но деньги потрачены не зря. К счастью, у нее не было никаких «притязаний» интимного характера, так что честь спасена!^[289]

Муссолини сидит в зале «Карта мира». Он с улыбкой читает донесения – этот агент действительно хорош: забавляет его своими рассказами, похожими на недурную прозу. Дуче задумывается над письмом, которое Анжелика послала Витторио, вернувшемуся в Барселону к своим друзьям-гомосексуалам. Она называет его «несравненным и своим дорогим импресарио, неповторимым, уникальным». «Я искренне печалюсь оттого, что не смогла оставить вам в память о тех днях, которые благодаря вашей доброте стали очень приятным временем в моей жизни, часть моего духовного, интеллектуального наследия, из которого я черпаю силы и благодаря которому я могу считать себя одним из самых привилегированных существ, живущих на земле». Здесь нет никаких «словесных выражений чувств», которые она так не любит. Скорее, она хочет видеть в Террачини человека, разделившего с ней «великую и полную радости жизнь, посвященную Чистому и Действенному идеалу, жизни, без остатка отданной служению обездоленным».

Она без конца благодарит его за поездку, объясняет, что отказалась бы от столь ценной помощи, если бы не чувствовала, что он оказал услугу не ей лично, а ее работе, то есть выразил благодарность, отдал дань справедливости по отношению к итальянскому народу, который она очень любит и почитает, особенно после жестокого, но временного поражения.

В Пальма-де-Майорке Анжелика начала писать о трагедии, пережитой итальянцами, и об истории Муссолини. В своем письме к Витторио она признается, что имеет отношение к этой трагедии, ведь она «в решающий момент своей жизни спасла человека, который был совершенно потерян» и которого она «оживила дыханием своей горячей веры в судьбу тех, кто сегодня последние, а будут первыми». Но она никогда не смогла бы пережить этот удар ножом в сердце, если бы «заслуживала хоть малейшего упрека» своей совести^[290].