– Здравствуйте, мистер Джейкобс, – сказал он; этим именем я пользовался в Турции. Он взглянул на Мака, висевшего на моем плече, на пропитанный кровью пиджак, обмотанный вокруг его талии. – Похоже, вы проделали долгий путь.
Я знал по опыту, что австралийцев испугать нелегко, и был очень благодарен ему за проявленное хладнокровие.
Вдвоем мы оттащили Мака на кухню, и, хотя дыхание доктора отдавало перегаром, по тому, как он распрямил спину и разрезал одежду Мака в месте ранения, я понял, что когда-то он был умелым хирургом.
Я использовал обрывки знаний, оставшихся у меня от университетского курса медицины, чтобы ассистировать ему: принес настольные лампы из спальни и кабинета доктора, вскипятил воду, протер кухонную скамью, которую предстояло использовать в качестве операционного стола. Мы отчаянно пытались поддержать жизнь в израненном теле Мака, пока не прилетит вертолет со специалистами-врачами и медикаментами.
Рука доктора не дрогнула ни разу, за все это мучительно тянувшееся время он не выказал никаких признаков нерешительности. Врач ругался и импровизировал, извлекая из-под спуда алкоголя и впустую потраченных лет былые знания и навыки.
Но, увы, все его усилия оказались тщетны. Мак угасал: как мы ни пытались вернуть его к жизни, он слабел буквально на глазах. Когда до прибытия вертолета оставалось каких-то восемнадцать минут, блюзмен издал глубокий вздох. Он поднял руку, словно хотел коснуться наших лиц в знак немой благодарности, и его душа отлетела. Все наши попытки реанимировать его оказались тщетными. Нам оставалось лишь смириться и прекратить их.
Доктор Сидней понурил голову. С того места, где я стоял, было трудно определить, от чего сотрясается тело врача: от усталости или от охвативших его вполне естественных человеческих эмоций. Когда он поднял на меня глаза, я увидел в них боль и отчаяние.
– Я, вообще-то, детский хирург и больше привык оперировать изувеченных ребятишек, – тихо сказал он, словно оправдываясь за свое пьянство, обветшалый дом, жизнь в изгнании и накопившуюся в душе безмерную боль.
Представляю, каково это – потерять ребенка на операционном столе.
– Он был вашим другом? – спросил доктор.
Я кивнул. С достоинством, больше не удивлявшим меня, он извинился и, сказав, что ему нужно кое-что сделать в другой половине дома, вышел. Я натянул простыню на лицо Мака и произнес несколько слов, пытаясь вложить в них все добрые чувства, которые к нему испытывал. Это нельзя было назвать молитвой, но я уважал Мака и надеялся, что его душа где-то рядом, поэтому помянул его как настоящего друга, проявившего мужество в минуту опасности. И выразил запоздалое раскаяние за то, что нарушил правила там, на вершине утеса.
Врач вернулся, чтобы прибраться в комнате, а я зашел в гостиную. До прибытия вертолета оставалось четырнадцать минут. Мне прислали сообщение на мобильник, что за городом обнаружена мусорная свалка, где можно было незаметно посадить его. Я позвонил и сказал, пытаясь сдержать дрожь в голосе, что помощь медиков уже не понадобится: эвакуировать предстоит не больного, а труп.
От автофургона я избавился, отдав его доктору Сиднею, – то была незначительная компенсация за его попытку спасти Мака. Теперь оставалось только избежать проблем с турецкими копами. Чтобы выяснить, чем они заняты, я повернулся к телевизору, тихо работающему в углу гостиной.
Передавали турецкую программу новостей, но об убитых во время праздника или о том, что меня разыскивает полиция, ничего не говорилось. С помощью пульта я пробежался по местным каналам: мыльные оперы, голливудские фильмы, дублированные на турецкий язык, еще две новостные программы – ничего, что могло бы вызвать тревогу.
Та же картина наблюдалась и на других каналах: Би-би-си, Си-эн-эн, «Блумберг», «Майкрософт нэшнл бродкастинг компани»…
На мгновение у меня перехватило дыхание. Я все еще стоял среди руин на отвесной скале и вспоминал прошлое, но, когда подумал о том, как смотрел телевизор в старом коттедже доктора, внезапно ощутил нехватку воздуха в легких.
Если доктор Сидней мог смотреть англоязычные новостные каналы в этой глуши, то почему они недоступны в Бодруме?
Я побежал к «фиату».
Было еще рано, машин на шоссе мало, и до Бодрума я добрался почти так же быстро, как в ту ночь, когда ехал в обратном направлении с Маком. Я припарковался на боковой дорожке вблизи отеля, взбежал по ступенькам и увидел управляющего, который выходил из столовой.
– А-а-а, это вы, – сказал он, улыбнувшись. – Было ли путешествие зеркал с большими стеклами успешным?
– Извините, – сказал я. – Очень спешу. Мне нужно узнать насчет телевизионных антенн.
Он поглядел на меня в замешательстве: зачем, черт возьми, мне это понадобилось?
– Коридорный сказал, что в Бодруме нельзя принимать англоязычные новостные каналы. Это правда?
– Это очень большая правда. Компания ловких мошенников под названием «Диги-Тюрк», показывающая нам много всякой чепухи, не предоставляет такой услуги.
