Но стоило няне перевести это, как малыш горько разрыдался. Казалось, он охвачен безутешным горем. Брэдли не знал, что заветной мечтой ребенка было отправиться на пикник вместе со своим американским другом, и вот теперь его туда не взяли.
Бен был смущен. Няня поняла, в чем причина слез ее воспитанника, и объяснила это Брэдли.
Коп, убрав подальше пистолет, наклонился к мальчику и сказал, что все в порядке: мама скоро заберет его, а сейчас они немного поиграют.
Услышав перевод этих слов, малыш улыбнулся и отвесил Брэдли поклон.
У Бена и Марси никогда не было детей, так что для нашего копа они являлись в некотором смысле чуждым племенем. И все-таки его не оставила равнодушным незамысловатая мечта больного мальчика о пикнике. Бен чувствовал, как его переполняет отвращение к тому, что ему предстоит сделать, но он понимал: выбора у него нет. Страдания одного ребенка – ничто по сравнению с тем, что способен натворить вирус оспы. И Брэдли жестом приказал няне идти по коридору вглубь дома.
На кухне он первым делом опустил занавески, запер черный ход и лишь после этого обратил внимание на ее архитектуру. Кухня эта, как и в большинстве домов Бодрума, имела очень высокую крутую крышу, чтобы хоть как-то рассеять тепло. Достаточно высоко над полом висела лампа, прикрепленная к балке тяжелым латунным болтом. Брэдли прикинул, что он вполне сгодится.
Обернувшись к няне, Брэдли велел ей отдать свой мобильник, который он подсоединил к зарядному устройству, лежавшему на кухонном столе. Мысль была удачной: если телефон разрядится в решающую минуту, все пойдет насмарку.
Стараясь говорить медленно и четко, Брэдли объяснил няне: он хочет, чтобы они с мальчиком остались живы.
– Я не могу обещать этого, – сказал он, – если вы попытаетесь бежать, воспользоваться телефоном или открыть дверь. Нужно делать то, что я скажу. Вы меня поняли?
Она кивнула. Брэдли сел, оставив оружие в пределах досягаемости, открыл пластиковый мешок и вытащил оттуда большой моток толстой веревки.
Мальчик, заинтригованный, подошел и сел рядом. Вместе они стали вязать петлю.
Я вел Кумали все дальше по туннелю. Его свод разрезали трещины – следы происходивших на протяжении столетий землетрясений, а стены были украшены фрагментами старинной мозаики. Тишина давила на нас.
По обеим сторонам виднелись руины так называемого гипогея – выдолбленного в скале подземного сооружения, состоявшего из множества склепов и могил, где хоронили рабов и животных, которых использовали во время развлечения под названием «охота на дикого зверя». Я ощутил глубокую грусть. У меня возникло такое чувство, словно страдание проросло в камень.
Кумали говорила быстро и возбужденно, указывая на огражденные решеткой загоны:
– В этих могилах погребены лишь несколько сот людей. Жертв гигантских представлений и морских битв, во время которых погибали тысячи рабов и пленников, хоронили главным образом в Колизее. Здесь, в провинции, где не было такого богатства, как в Риме, проводились бои гладиаторов, воссоздавались знаменитые мифы. Эти истории были чрезвычайно популярны: много убийств и насилия, а сюжет почти отсутствовал.
– Похоже на голливудское кино, – проговорил я, с трудом шевеля пересохшими губами и пытаясь держаться естественно. Кумали, кажется, меня не услышала.
Мы резко свернули в сторону, вышли из туннеля, и я впервые увидел амфитеатр. Моя спутница верно описала его: удивительно симметричные пропорции, расположенные одна над другой колоннады из почти неповрежденного мрамора, да и сами по себе размеры, – все это впечатляло. Как, впрочем, и царящее вокруг безмолвие. При резком свете полуденного солнца казалось, что «Театр смерти» притих в ожидании, готовый к началу очередного представления.
– Где же все? – спросил я.
– Они выше. Там есть площадка с замечательным видом на арену. Если мы пройдем по колоннаде, то увидим ступеньки, которые выведут нас туда.
Кумали пошла впереди, и вскоре я увидел первого из них. Человек стоял в глубине разрушенного прохода, не зная, что для тренированного глаза темнота – понятие относительное. Он был одет в черное и выделялся в полумраке пятном более темного цвета. Я догадался, что его задача – двигаться вслед за мной, отрезая пути отступления.
Я разглядывал арену, как всякий заинтересованный турист. Сарацин со своими наемниками, очевидно, хотели как бы заключить меня в треугольник, и по месту расположения прятавшегося человека я хорошо представлял, где окажутся остальные две его вершины.
Кумали, ускорив шаг, указала на середину амфитеатра:
– Две тысячи лет назад песок арены был окрашен в красный цвет.
– Чтобы не было видно крови?
– Да.
