Я подарю тебе солнце полностью

А у меня от тебя глобальное потепление!

Но помимо мурашек и глобального потепления происходит и кое-что еще, что я почувствовала с самого первого момента нашей встречи в церкви.

У меня из-за этого человека появилось ощущение, что я здесь, я есть, я не спрятана, меня видят. И это не только из-за фотоаппарата. Хотя я не знаю, из-за чего.

К тому же он отличается от других знакомых мне пацанов. Он волнует. Если бы мне надо было показать Оскара в скульптуре, я бы изобразила его, как взрыв. Как тыдыщ.

Я делаю долгий и глубокий вдох и напоминаю себе, что произошло, когда мне в прошлый раз нравился парень.

Но потом: ЧТО ЗА ИНФОРМАЦИЯ И ЧТО ЗА ФОТО?

– Можно будет тебя иногда фотографировать? – спрашивает он.

– Да ты уже фотографируешь, Оскоре! – говорю я, как Гильермо, раззадорившись.

Он смеется:

– Не тут. И не так. Я недавно нашел на пляже заброшенное здание. На закате. У меня есть идея. – Он выглядывает из-за фотоаппарата. – И без одежды. Так будет по-честному. – Глаза у него светятся, как у дьявола. – Соглашайся.

– Нет! – восклицаю я. – Ты что, издеваешься? Это же страшно. Правило номер один: чтобы не быть убитой маньяком с топором, не ходи по заброшенным зданиям с незнакомым человеком и ни при каких обстоятельствах не раздевайся. Фу. И что, обычно у тебя такой заход работает?

– Да. Всегда.

Не сдержавшись, я смеюсь.

– Ну ты и кошмар.

– Ты даже не представляешь себе масштаба катастрофы.

– По-моему, представляю. Мне кажется, тебя надо арестовать, запереть и отправить на общественные работы.

– Ага, один раз уже пробовали. – У меня отвисает челюсть. Оскар и впрямь бывал в тюрьме. Заметив мой пораженный взгляд, он продолжает: – Правда. Ты определенно попала в плохую компанию.

Но по моим ощущениям наоборот. Я чувствую себя Златовлаской. Тут все настолько хорошо, насколько все плохо дома.

– А за что тебя арестовали? – интересуюсь я.

– Расскажу, если примешь мое приглашение.

– Чтобы ты зарубил меня топором?

– Чтобы почувствовать вкус опасности.

Я чуть не поперхнулась.

– Ха! Ты не знаешь, с кем связался.

– Позволю себе усомниться в этом.

– Ты даже не представляешь себе масштаба, – с ним так легко общаться. Почему?

В голове напевно отвечает бабушка:

– Потому что это любовь, моя маленькая слепышка. А теперь подложи ему в карман свой локон. И немедленно.

Я делаю вид, будто она как все нормальные мертвые люди – то есть молчит.

Раздается постукивание каблуков по цементному полу. Оскар выглядывает за дверь:

– София! Я тут. – Она точно не слесарь, разве что слесаря теперь ходят на шпильках. Он опять поворачивается ко мне. Видно, хочет что-то сказать, прежде чем нас перебьют. – Слушай, я хоть и кошмар, но я не совсем уж незнакомец. Ты же сама сказала. «Ты кажешься настолько знакомым». – Он безупречно имитирует интонацию девочки с пляжа, а потом со щелчком закрывает объектив. – Я уверен, что увидел тебя в церкви впервые, но я так же уверен, что нам суждено было встретиться. Не думай, что я спятил, но мне это предрекали.

– Предрекали? – спрашиваю я. Это та самая информация? Наверняка. – Кто?

– Мама. На смертном одре. Ее последние слова были о тебе.

В комнату влетает София с кометой рыжих волос – определенно не младшая сестра и не двоюродная бабушка. На ней платье для свинга пятидесятых годов цвета фуксии и с вырезом до самого экватора. На светло-голубых глазах зелено-золотистые сверкающие стрелки-крылья.

Она вся блестит, словно сошла с картины Климта.

– Привет, дорогой, – говорит она Оскару с сильным акцентом.

Я не сомневаюсь, что точно так же разговаривал граф Дракула.

Она целует его в левую щеку, в правую, а потом прижимается к губам, и финал оказывается долгим. Очень, очень долгим и томным. Моя грудная клетка сплющивается.

А она все еще не отлепилась…

Друзья так не здороваются. Ни при каких обстоятельствах.

– Привет, – тепло говорит Оскар. Теперь по его губам размазана ее помада цвета маджента. Приходится прятать руки в карманы толстовки, чтобы они не потянулись его вытирать.

Беру обратно всю свою бредятину про Златовласку.

– София, это Бедж, новая ученица Гарсии из Института. – Значит, он все же думает, что я там учусь. И что я им ровесница. И достаточно хорошая художница, чтобы попасть в Институт.

Но я ничего не проясняю.

София протягивает мне руку.

– Я пришла выпить твою кровь, – говорит она с этим своим трансильванским акцентом, но, может, я просто неправильно разобрала, может, она сказала: «Ты, должно быть, очень хороший скульптор».

Я бормочу в ответ что-то невнятное, ощущая себя при этом шестнадцатилетним прокаженным троллем, который питается тьмой.