И кажется, что у Оскара внутри тоже всякие стихийные бедствия. Хотя бросьте. Герои любовных историй преданные, они гоняются за поездами, пересекают континенты, отказываются от богатства и тронов, бросают вызов условностям, терпят гонения, разносят комнаты и ломают ангелам спины, разрисовывают цементные стены студии своей возлюбленной, ваяют в их честь гигантские скульптуры.
А не флиртуют бесстыдно с кем-то вроде меня при наличии подружки из Трансильвании. Вот скотина.
Я вырываю листок с любовной запиской и прячу в карман джинсов, и тут раздается этот ужасающий скрип входной двери. Нет. У меня учащается сердцебиение, я иду на цыпочках к двери и прячусь за ней, на случай, если Гильермо войдет. Мне определенно не следовало сюда соваться. Тут совершенно частный бардак, все равно что содержимое головы разбросано. По полу шкрябает стул, потом я улавливаю запах сигаретного дыма. Отлично. Он сел курить прямо за дверью.
Я жду. Смотрю при этом вниз на многочисленные книги по искусству, многое мне знакомо по школе, и замечаю собственную мать. Из стопки на меня смотрит половина ее лица. Это фотография автора на торце биографии Микеланджело, «Мраморный ангел». Я вздрагиваю. Но ничего странного в том, что она у него есть. Тут собраны все возможные книги на тему искусства. Я сажусь и тянусь к стопке, стараясь делать все беззвучно. Я открываю книгу на титульной странице, подумав, вдруг мама подписала ее при встрече. Так и есть.
Мама. Я быстро-быстро закрываю книгу и удерживаю ее руками, чтобы она не распахнулась, чтобы не распахнулась я. Костяшки белеют от напряжения. Мама во всех подписях использовала эту цитату Микеланджело. Она очень ее любила. Я прижимаю книгу к груди так крепко, как только могу, мне страшно хочется в нее запрыгнуть.
Потом я засовываю ее за пояс джинсов и прикрываю толстовкой.
– Бедж, – зовет Гильермо, и я слышу его удаляющиеся шаги.
Убедившись, что он ушел, я беззвучно выскальзываю из комнаты и закрываю за собой дверь. Быстро и тихо пересекаю почтовую комнату и вхожу в комнату-тюрьму, прячу мамину книгу в папке с портфолио, понимая, о да, что сегодня веду себя совсем как психопатка, пуговицами уже все вокруг усыпано. Хотя это даже не первое мое воровство. Я и из школьной библиотеки прилично маминых книг утащила – честно говоря, каждый раз, когда их заменяют на новые. И из городской библиотеки. И из нескольких книжных. Я не знаю, зачем это делаю. Не знаю, зачем взяла записку. Я вообще не представляю, что мной руководит.
Я нахожу Гильермо в студии, он сидит на корточках и гладит пузо блаженствующей Фриде Кало. Его письмо к Дражайшей жжет меня через карман. Мне хочется узнать больше. Что с ними случилось?
Он кивает, увидев меня:
– Готова? – И встает. – Готова изменить свою жизнь?
– Еще как, – говорю я.
Все оставшееся время мы выбираем камень, на котором я буду тренироваться – я влюбляюсь в алебастр янтарного цвета, кажется, что внутри него пылает огонь, плюс я слушаю Гильермо, который превратился в Моисея, декламирующего заповеди работы с камнем.
Следует быть дерзкой и смелой.
Следует рисковать.
Следует надевать защиту.
(ПОТОМУ ЧТО В ПЫЛИ АСБЕСТ!)
Не следует заранее выдумывать, что в учебном камне заложено, вместо этого надлежит ждать, когда он прямо скажет тебе об этом.
После этой заповеди Гильермо дотрагивается до моего солнечного сплетения рукой с растопыренными пальцами.
– То, что спит в сердце, спит и в камне, поняла?
А потом удостаивает меня последней заповеди.
Следует заново творить мир.
Мне очень хотелось бы сделать именно это, хотя представления не имею, как этой цели можно достичь резьбой по камню.
После нескольких часов тренировок – я оказываюсь поразительно неспособна в этом деле – я возвращаюсь домой, у меня болят мышцы запястий, большие пальцы все в синяках от неудачных ударов молотком, а асбестовый пневмокониоз уже распространяется по легким несмотря на то, что на мне была маска. Я открываю сумку, и из нее на меня смотрят три больших круглых апельсина. На миг я без ума влюблена в Оскара, но потом вспоминаю Софию.
Какая двуличность! Нет, правда, что за говноед, как сказал бы Ноа, когда еще был собой.
Не сомневаюсь, что и Софии он говорил, что ее ему мать напророчила.
Я вообще уверена, что его мать даже не умерла.
Я уношу апельсины на кухню и выжимаю из них сок.
После массового апельсинового убийства я возвращаюсь к себе в надежде немного пошить и застаю Ноа возле брошенной на полу сумки, он листает альбом, который только недавно был надежно там спрятан. Это что, мгновенная вселенская расплата за то, что я рылась в бумагах Гильермо?
– Ноа? Ты что делаешь?
Он подскакивает и вскрикивает:
