Наступил 1937 год. Новый год Разведуправление встречало коллективно в Доме РККА с семьями и родными: речи, танцы и концерты. Вечер вел Аркадий Райкин, тогда ещё начинающий и совсем неизвестный. Кто мог подумать, что наступает год тяжелейших испытаний для всех. Политическая обстановка в стране сгущалась день ото дня.
Об арестах, репрессиях, начавшихся ещё в 1936 году, мы знали понаслышке и говорили о них только шепотом. В 1937 году эта волна докатилась и до руководства Народного комиссариата обороны.
В конце мая в здании только что построенной Академии имени М.В. Фрунзе на Зубовской площади проходил партийный актив с повесткой дня борьбы с врагами советской власти. Докладчиком был Ян Гамарник. Громили Пятакова, Зиновьева, Троцкого и других. Конечно, восхваляли И. Сталина. Актив закончился около 23 часов. А утром 31 мая, придя на работу, все стали шептаться, что сегодня ночью дома застрелился Гамарник. Через некоторое время прошел слух об аресте Тухачевского, а потом - Уборевича. От проезжающих через Москву сослуживцев узнавали, что на флотах повальные аресты командиров, офицеров и даже командующих. Пошли аресты и в Разведывательном управлении, в том числе и в нашем 5-м отделе.
При проверке делопроизводства в Морском отделении обнаружили пропажу двух пустяковых бумажек, одну я помню до сих пор, это была препроводительная записка к пишущей машинке, которую я отправлял посылкой в разведывательный отдел Черноморского флота, но она имела гриф "секретно". Тогда все у нас было "секретно". Такого же сорта была и вторая бумажка. Это происшествие было расценено как чрезвычайное. Начальника отдела полковника Богомолова, моего шефа капитан-лейтенанта Локотоша и меня вызвал начальник РУ ГШ комкор С.П. Урицкий. Возмущался, орал... Показал на меня пальцем Богомолову: "Набрали детей, вот теперь расхлебывайте!" Приказал меня и Локотоша отдать под суд.
Судили нас в трибунале Московского военного округа на Арбате. Суд был закрытый и скорый: признать виновными и осудить на три года исправительно-трудовых работ. До рассмотрения кассационной жалобы оставили нас на свободе.
Разбор жалобы длился очень долго. На работу мы уже не ходили, а жалованье месяца три нам платили. Жил я тогда в общежитии при жилом доме РУ ГШ на Плющихе, где размещали отозванных из-за границы военных атташе. Судьба многих из них тоже была потом незавидной. Мой сосед по комнате, отозванный из Японии, подарил мне несколько открыток с изображением гейш. Подарок оказался роковым... Однажды ночью взяли и меня. Привели в длинный широкий коридор, с обеих сторон много дверей в кабинеты. Подвели к столу, открыли страницу журнала, положили на неё металлическую планку с прорезью на одну строчку с моей фамилией, заставили расписаться. Прорезь - это чтобы я не видел фамилии других арестованных. Из кабинетов слышны крики, стоны, возня. Понял, что там на допросах избивали.
Завели меня в один из кабинетов, за письменным столом сидит майор танковых войск. У письменного стола - небольшой приставной столик, около него стул, куда мне и приказали сесть. В углу тумбочка с телефоном и графином воды, в другом углу - железный сейф. Майор открыл папку с какими-то бумагами. Начал заполнять анкеты, спрашивает меня фамилию, имя, отчество, когда и где учился, где родился, кто родители и другие обычные для анкеты вопросы.
Закончив эту процедуру, следователь заорал на меня: "Ну, говори, на кого ты шпионил? На немцев или японцев?" Я же совсем обалдел и язык проглотил. "Говори! А то вот как дам этим графином по балде!"
Я стал рассказывать о своей недолгой службе...
"Говори правду!" И показывает мне открытку японской гейши, которую отобрали при аресте.
"Это кто такая?! Связная? Назови имя, фамилию!"
"Да кто же знает, как её зовут?! Это же открытка! Мне подарил её С..."
Следователь внимательно изучил обратную сторону, хмыкнул и долго, молча, писал. Потом сунул мне лист - "Подпиши!".
А я не подписываю, ведь меня в шпионаже обвинили. Следователь: "Подписывай, дурак, это всего лишь протокол допроса!" Я подписал. Приказал сидеть и ушел куда-то.
Долго не было, потом вернулся, приказал идти с ним. Привел в большой кабинет, видимо, к своему начальнику. Тот держал речь, суть которой в том, что страна в опасности, кругом враги, шпионы. Органы НКВД поставили искоренять это зло, но бывают ошибки и у них, что случилось на примере со мной.
"Все, дежурный, уведите!"
Повели меня не в одиночку, а в большую камеру, в которой сидело человек сто двадцать. Народ там был всякий, но преимущественно люди пожилые. Все - политические, уголовников не было. Выводили во двор на прогулку. Кормили очень плохо, но некоторым присылали деньги, их не выдавали, а только говорили, что можно на них купить. И вдруг мне дают кусок маргарина и кольцо заплесневелой вареной колбасы. Но от кого сей чудный дар? У меня же в Москве ни одной родной души!
Позднее моя жена, а тогда просто знакомая Таня Левтеева, рассказала, что это она, назвавшись моей сестрой, две ночи стояла в очереди, чтобы передать мне эту скромную посылку...
