В голосе Лили зазвучала прежняя знакомая горечь, которую обычно она умудрялась держать под контролем: этот голос лучше всяких слов сказал Мэкси, что мать считает само собой разумеющимся, что, как и раньше, должна получать все, что ей хочется, – и никто не вправе ей перечить.
– Ты просто не представляешь себе, как много значит для меня этот человек, – продолжала Лили. – А если все-таки представляешь, хотя в это и верится с трудом, то тебе нет до зтого дела. Мне пятьдесят, Мэкси, а в январе будет пятьдесят один. Уверена, ты считаешь, что я уже слишком стара, чтобы иметь какие-то там чувства. В двадцать девять чем может казаться тебе мой возраст, когда у тебя самой вся жизнь впереди, и та, что уже прошла, не была вроде бы такой уж тусклой? И сможешь ли ты, в свои двадцать девять, даже отдаленно догадываться о моих подлинных переживаниях.
– Бога ради, мама, пятьдесят – это еще не вечер! И я не настолько глупа, чтобы полагать, что у тебя нет сердца и тела. Хоть в этом ты должна мне церить. Может быть, тебе в моем возрасте пятьдесят и казались глубокой старостью, но времена меняются! – В возбуждении Мэкси так резко отставила чашку с чаем, что Лили всю передернуло от звука тонко звякнувшего фарфора.
– Хорошо, пусть времена изменились, но только в принципе. Человеческая природа остается прежней, – настаивала на своем Лили. – И природа эта заставляет тебя считать собственную мать безнадежной мумией. Такое отношение неизбежно, хотя, видит Бог, ты сама пыталась избежать того же в своих отношениях с Анжеликой, и пока что успешно. Ты до такой степени непредсказуема, что она может вполне участвовать в твоей жизни и тебе кажется это вполне само собой разумеющимся. Она как бы хвост твоей кометы. Но учти, Мэксим, придет день – и она будет считать тебя такой же древней мумией.
– Постой, при чем тут Анжелика? – обиделась Мэкси. – Мне казалось, ты хочешь поговорить о том, что я трачу чересчур много денег на «Би-Би».
– Придет день, Мэксим, и ты на себе почувствуешь, каково это – оставаться вечно молодой, тогда как твое тело стареет, несмотря на все твои усилия остановить бег времени. – Лили говорила, словно дочь уже не ответила ей. – Вот я смотрю на фотомодели в журналах мод и думаю: да,
– Мама, перестань себя заводить. Ты красива сейчас, ты была красива и такой же останешься всегда. Но какое это все имеет отношение к нашему чаепитию?
– Мне следовало бы знать, что этот разговор будет бесполезен, – вздохнула Лили, поправляя гладкий тяжелый шиньон. – Я пыталась объяснить тебе кое-то насчет себя и Каттера, но твоя толстокожесть, как всегда, затрудняет мою задачу. А теперь, Мэксим, скажи мне, во что обойдется этот твой журнал?
– Точной суммы я не смогу назвать… пока. Ведь если все будет хорошо, сумма будет одна, а если нет – совсем другая.
– Хорошо, а сколько ты уже истратила денег?
– Сумма расходов составит где-то около пяти миллионов на ближайшие полгода.
– Да? И что, это, по-твоему, нормально? Еще до того как точно станет известно, что выйдет из новой затеи?
– Абсолютно нормально. Это даже меньше, чем у других. Вот Морт Цукерман. В «Атлантик» он вложил восемь миллионов и в течение, по крайней мере, года не рассчитывает на получение прибыли. А сколько вложил Ганнет в «Ю-Эс-Эй Тудэй»? И это при том, что его издает не кто-нибудь, а сама Кэти Блэнк. Ну и наконец, ты же сама знаешь, что на «Стиль» ушло целое состояние, прежде чем он стал на ноги…
– Пощади меня, Мэксим! Когда ты начинаешь забрасывать меня цифрами, я просто умираю. Совсем как твой отец, но ты просто попугайничаешь, а он, по крайней мере, знал, что делает. В общем, с тех пор как ты вернулась из Европы, «Эмбервилл пабликейшнс» лишилась пяти миллионов долларов.
– Да, мама. Не стану скрывать, это лишь начало. Но обещаю, что результат тебя не разочарует!
Если бы Лили повнимательнее пригляделась к лицу дочери, она увидела бы в нем то же выражение упрямой решимости, какое бывало у Зэкари.
– Обещаешь… – Лили пожала плечами с еле уловимой иронией. – Что ж, я больше не буду ни о чем беспокоиться. Хочешь еще чаю?
– Нет, мама, спасибо. Мне, правда, надо уже ехать обратно в офис.
– Понимаю, дорогая. Передай Анжелике мои наилучшие пожелания. Если она в следующую субботу свободна, то учти, у меня билеты на балет на дневной спектакль.
– Уверена, что она будет просто счастлива, – произнесла Мэкси, целуя мать на прощание.
Опять они не поняли друг друга. Как и всегда, послушать Лили, так во всем виновата только она, Мэксим: и толстокожа, и Каттера не ценит, и папенькина дочка, да еще хочет, чтобы мать вникала в ее работу. В общем, ты, Мэксим, слишком уж многого ждешь от своей матери.
