Все еще не уняв дрожи, мокрая и несчастная, Инди продолжала свое медленное шествие к бассейну – с растрепанными волосами, прилипшим к телу халатом и в сопровождении трех отфыркивающихся волкодавов, то и дело наступавших на ноги лизавших ей руки в знак (как ей хотелось бы думать) нежной привязанности.
«Боже! А их вообще-то кормили сегодня?» – пронеслось у нее в голове.
Чем больше она задавала себе вопросов, тем меньше уверенности у нее оставалось, что сегодняшнее воскресенье завершится благополучно. Наконец Инди выбралась из тропического леса и не смогла удержаться от крика ярости, не веря своим глазам: за ночь вода в бассейне приобрела отвратительный болотно-зеленый оттенок. Убийцы-собаки, убийцы-оросители и теперь убийцы-водоросли! Нет, это уж чересчур! Инди со всех ног бросилась к дому и, вбежав в спальню, завернулась в простыни, призывая проклятия на голову смотрителя бассейна, не проверившего утром свое хозяйство.
– Нет, жить в Беверли Хиллз нормальным людям просто нельзя, – простонала Инди сквозь сразу же намокшие простыни. – Это место – пустыня, и, чтобы она могла цвести, злодеи, они же отцы-основатели Лос-Анджелеса, стали красть воду у честных и работящих фермеров. Они ответят перед Господом за эту мерзость. Покайтесь, грешные!
Высунув голову из простыней, она на мгновение задумалась.
– Может, еще раз прибегнуть к «Кровавой Мэри»? Нет! Исключается! Один раз – это лекарство, но дважды?.. Лучше, как учила мать, пересчитать то, за что можно поблагодарить Господа. Во-первых, как и всегда, мое здоровье. Единственное, что имеет значение. А похмелья? Какое они имеют значение, ведь это так быстро проходит. Во-вторых, простыни – тончайшего чистейшего льна, все от «Пратаси», вышиты по краям фестончиками, по шестьсот долларов пара. У меня целый шкаф забит ими – это моя самая большая радость. Интересно, возможно ли быть «простынеманом», как, например, наркоманом? Это же вполне невинное удовольствие – ни есть, ни пить их нельзя! А может, простыни подменяют что-то другое?..
За последний год Инди сумела избавиться от своей рабской зависимости от доктора Флоренс Флоршайм, голливудского психоаналитика, пользовавшей нескольких из тамошних кинозвезд. Кажется, ей удалось подменить объект привязанности: место доктора занял бельевой шкаф. Можно ли, однако, считать это прогрессом, вот в чем вопрос. Придется ей выяснить у самой Флоршайм, но Инди сильно сомневалась в этом.
За что еще можно благодарить Творца? За красоту, богатство, известность, талант. Даже Джон Саймон[24] признает его – и всякий раз, когда ее грызли сомнения, она заставляла себя вспоминать об этом признании, и они исчезали. Похоже, что все уже перечислено, но утешение так и не приходило. Шесть благодатен. А как насчет седьмой – любовников? Сейчас таковых у нее не водилось, а предыдущий любовник, без всяких оговорок, был такой чудовищно безвкусной ошибкой, что при одном воспоминании об этом Инди покраснела. Впрочем, отсутствие любовников тоже своего рода благодать, только скрытая. Значит, ее можно считать за половинку – тогда, выходит, их набирается уже шесть с половиной. Что ж, совсем неплохо для человека, умирающего с похмелья.
Так, продолжала она свой подсчет, а молодость? Ей ведь всего двадцать семь. Все верно, если забыть, что до традцати остается только три года. Но три года – это же века и века. Больше чем тысяча дней! Тысяча дней? Совсем ничего, как подумаешь. Надо заставить себя не думать! Господи Иисусе, до чего тяжело быть самой красивой киноактрисой в мире! Быть в состоянии постоянного суперстресса – даже доктор Флоршайм не может с этим не согласиться.
Инди пришла на ум реплика Нижинского в ответ на вопрос одного из поклонников великого танцовщика, не трудно ли его кумиру парить в воздухе (а именно так со стороны и казалось).
– Нет, – ответил он, – совсем не трудно. Надо только туда взобраться и постараться немного продержаться.
Вот самое лучшее определение карьеры киноактрисы, подумала она, одновременно вспомнив, что бедный Нижинский перед смертью потерял рассудок. Так что же еще она умела, кроме этого парения? Она стремилась к такой карьере, работала как вол, и сейчас ей оставалось только одно: держаться в воздухе, бросая вызов закону земного притяжения. Инди Уэст снова обуяла жалость к самой себе.
Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда она собиралась встать с постели и поменять наволочки.
– Мисс Уэст? Это Джейн Смит из «Шестидесяти секунд». Мы хотим заняться уяснением «синдрома Инди Уэст», и я рассчитываю быть у вас на следующей неделе со съемочной группой, чтобы снимать вас в течение ближайшего месяца. Меня особенно интересует, какое влияние оказывает на вашу жизнь «звездная болезнь», а начну я, конечно, с прыщика у вас на заднице!
– Мэкси! Ангел ты мой! Спасение ты мое! Как же ты могла взять и бросить меня одну – и так надолго?..
Откуда ты звонишь?.. Ты что, правда приедешь? Я совсем одна, и мне грустно.
