Каттер понял, что самый короткий путь для того, чтобы стать полностью своим в сан-францисском бомонде, пролегает через музыку. Он взял себе за правило посещать не менее двадцати из двадцати шести запланированных на год оперных спектаклей и бывать на всех симфонических вечерах в консерватории – как на модных, так и на рядовых, где собирались, чтобы просто послушать хорошую музыку. Через несколько лет ему предложили стать членом Богемского Клуба, основанного в городе в 1872 году для поощрения исполнительского искусства: к началу нынешнего века клуб сделался чисто мужским заведением, которое собирало со всей Америки наиболее влиятельных людей на увеселительный загородный пикник в районе Русской речки.
Довольно скоро Каттер познакомился с такими ведущими банкирами, как Ричард П. Кули, президент «Уэллс Фарго бэнк», Джордж Кристофер, председатель совета директоров «Коммонуэлс нэшнл бэнк», и Рудольф А. Петерсон, президент «Бэнк оф Америка». Не порывал он и своих связей с нью-йоркским деловым миром. Несколько месяцев, проведенных в Манхэттене, придали ему тот налет, какой придает год пребывания в Швейцарии молоденькой светской дебютантке из небольшого американского городка. То, что он там узнал, вроде бы не добавило ему долларов, но зато он получил возможность окунуться в волны океана, имя которому – американский бизнес.
Вернувшись, Каттер вновь поступил в свою прежнюю контору «Букер, Смити энд Джеймстон», но вскоре перешел в другую, покрупнее. К тому времени, когда ему исполнилось тридцать, он был уже достаточно искушен, чтобы стать младшим партнером в фирме «Стэндингс энд Александер», одной из наиболее влиятельных в городе.
Ее глава, Джеймс Стэндингс Ш-й, был коренным сан-францисканцем в пятом поколении, родом из настоящей аристократической (насколько это возможно в республике) семьи. К Каттеру он относился с большой симпатией. Нередко он приглашал его на партию гольфа в загородном клубе «Хиллсборо», брал с собой на охоту в Вудсайд Хант или вместе с ним отправлялся из гавани Сосалито в плавание на своей сорокавосьмиметровой яхте. Именно он рекомендовал Каттера в члены престижного сан-францисского клуба «Юнион Лиг», размещавшегося на Ноб Хилл: как и мистер Беннетт из «Гордости и предубеждения»[25], Джеймс Стэндингс должен был думать о том, чтобы найти женихов для своих дочек. Не пяти (слава богу!), как у мистера Беннетта, а всего лишь двух, но старшая, Кэндис, как ни горько это было признать, отнюдь не блистала красотой.
Наряду с великолепным видом на залив, наряду с шармом, культурой и ресторанами Сан-Франциско по праву гордится еще и красотой своих женщин. Такие красавицы, как Пэтси МакГиннис, Пенни Банн, Мьена Виктор, Фрэнсис Бауэс, Марианна Кин и Патриция Уолкотт, при всей их неповторимости, в начале 60-х являлись вовсе не каким-то исключением, а правилом. По сравнению со средней местной красавицей Кэндис Стэндингс, даже в глазах обожавшего ее отца, была… дурнушкой. Не то чтобы совсем уж законченной, об этом речь не шла, но все-таки дурнушкой, как приходилось ему признать, несмотря на всю свою любовь к дочери. Никто ни разу на подумал назвать ее ласково Кэнди[26]. Ни он сам, ни его жена Салли, тоже коренная сан-францисканка в пятом поколении, особой красотой не отличались, но их старшая дочь, представительница уже шестого поколения, должна была, по их мнению, родиться красавицей – вопреки всем законам генетики. Ведь вот же их младшая, Нанетт, ей всего четырнадцать, а она обещает вырасти настоящей красоткой.
Правда, Кэндис после долгих лет лечения могла похвастаться превосходными зубами, а ее волосы отличались шелковистостью. Она много занималась спортом, руки и ноги у нее были по-спортивному мускулисты, но телом она, увы, походила больше на юношу. Она закончила привилегированный частный колледж мисс Хэмлин и Финч, носила лучшие жемчуга от Гампа, но, к несчастью, не обладала ни граном той сексапильности, которая есть у любой девчонки даже такого плебейского города, как Лос-Анджелес, и которую так ценят мужчины.
