И Рокко снова погрузился в задумчивость. Увидев вскоре, что на сегодня работа, кажется, окончена, Мэкси постаралась как можно тише выскользнуть из комнаты, так что ее исчезновения он даже не заметил.
Каждый, кто на следующий день зашел бы в художественный отдел журнала «Житейская мудрость», наверняка подумал бы, что попал в отдел манускриптов какого-нибудь средневекового монастыря: в молчании согнувшись над столами, подобно схимникам, сотрудники кропотливо трудились над воплощением идей, которыми в понедельник буквально забросал их Рокко, прямо-таки обуянный жаждой превратить каждую журнальную страницу в нечто новое и захватывающее.
Зэкари пришел в неописуемый восторг, выслушав рассказ дочери о ее скромном, но совершенно необходимом вкладе в работу отдела, а главное – ее вопросы свидетельствовали о неподдельном интересе к самому процессу создания журнала. Правда, его немного пугало, что интерес этот какой-то чересчур страстный… Как бы, так внезапно вспыхнув, он столь же внезапно не угас? Зэкари научился с опаской относиться к взрывам Мэкси-ного энтузиазма. С другой стороны, он вздохнул с облегчением, узнав, что дочь провела уик-энд у своей школьной подруги Инди Уэст в Коннектикуте и вновь собирается туда же в субботу.
В воскресенье вечером Рокко наконец отложил в сторону орудия своего труда, зевнул и потянулся.
– Дело сделано. Баста, – с победоносным видом произнес он, взглянув на Мэкси, которая только что кончила выкладывать выстиранные, высушенные и аккуратно сложенные носки в ящик шкафа, где невозможно было их не заметить. Вылизанная комната казалась ей теперь воплощением почти казарменного порядка: сделать больше она просто не могла, поскольку потревожить книги, папки и журналы все же не решалась.
– Приступим к пицце? – поинтересовалась она.
– Что, опять пицца? Больше не могу, – ухмыльнулся он, подумав, что такого помощника, как Мэкси, у него еще не бывало (и потом она еще что-то такое придумала, и теперь по утрам у него не было никаких проблем с одеждой).
– Хорошо, я могу тогда поджарить бифштекс, соорудить салат, испечь, картошку в духовке, – предложила Мэкси.
– А где ты все это найдешь в воскресный вечер, интересно?
– Здесь! – Мэкси распахнула дверцу холодильника, который она предусмотрительно загрузила еще в субботу. Опыт летнего лагеря не прошел для нее даром: готовке их там тоже учили, это входило в программу «выживания при неблагоприятных природных условиях».
– О, прекрасно. Сдаюсь. Тогда, знаешь, пока ты печешь картошку, я, пожалуй, вздремну. Разбуди, когда все будет готово. О'кэй?
Мэкси пообещала, и Рокко тут же заснул. Было поздно, и солнце за окном уже садилось, высвечивая мириады носившихся в его лучах пылинок. Мэкси тихо приблизилась к кровати Рокко и осторожно опустилась перед ней на колени. Чтобы побороть искушение протянуть руку и провести по его волосам, ей пришлось крепко сжать кулаки. Что, если он проснется так же неожиданно, как заснул? Никогда еще она не имела возможности смотреть ему в лицо дольше нескольких секунд, разве что когда он беседовал в офисе с кем-нибудь из сотрудников, но и тогда ей все время казалось, что если он прервет разговор и заметит, как она на него уставилась, то стыда потом не оберешься. Два прошедших уик-энда у него на чердаке она старалась действовать особенно осмотрительно, понимая, что если он увидит, что ему мешают, то попросту вышвырнет ее вон.
Она была настолько без ума от Рокко и вместе с тем так его боялась, что все ее нормальные реакции оказались сейчас просто замороженными.
Да, Мэкси отдавала себе отчет, что с того самого дня, как он впервые вошел в их комнату, она ходит сама не своя, но весь вопрос в том, как снова сделаться самой собою. Ведь этот человек явно не реагировал на нее так, как обычно реагировали другие мужчины. Любовь одарила Мэкси способностью наделять каждый шаг Рокко особым очарованием. Достаточно ему было почесать затылок, как она тут же начинала испытывать его чары. То же самое происходило и когда он в задумчивости покусывал костяшки пальцев, а стоило ему напеть про себя какой-нибудь шлягер – и она чувствовала себя в раю.
Взгляд Мэкси пробежал по изгибам его классического рта, вселив в нее одновременно благоговейный трепет и страстное желание. Сердце толкало ее к нему, но она оставалась неподвижной, хотя, видит Бог, такого влечения она не испытывала никогда ни к кому, и, в глубине души Мэкси знала это, больше уже не испытает. Первая любовь, с ее непередаваемой сумятицей чувств и порывов, переполняла ее. Если бы можно было приподнять один из этих нежных черных завитков на лбу и дотронуться – просто дотронуться! – до его кожи. Или провести тыльной стороной ладони по щеке! Но она не осмеливалась на подобное. Слишком уж велик был риск.
