– Это его мать с вами говорила, да? Послушайте, доктор, не знаю, что именно она вам сказала, но я, все, чего я хочу, это нормальной жизни для своего ребенка. Нормальной жизни, вы меня понимаете? Я не верю, что это ему на пользу, то, как она вечно его опекает. Я прекрасно понимаю, что у него слабое здоровье, и просто задаюсь вопросом, не поддерживаем ли мы сами его в состоянии слабости, запирая в четырех стенах, как в теплице, если так можно сказать.
– Я понимаю, мсье Монати, я понимаю… Прекрасно понимаю, что вас тревожит, и, к сожалению, мне будет нелегко вас ободрить, однако хочу предложить вам пройти небольшой тест, вам тоже. Вы согласны?
Хуже, чем кюре, настоящий архиепископ.
Людовик смотрел на меня.
– Конечно, – ответил я.
Он попросил меня снять куртку. Встал, пошел поискал ножницы около своих компьютеров, отрезал широкую ленту пластыря и заклеил мне рот. Это мне не понравилось. Хорошо еще, что в тот день у меня не было насморка. Потом он надолго вышел из кабинета, и мы с Людовиком торчали там одни, как дураки.
– М-м-м-м… М-м-м… – мычал я ему, вышагивая как пингвин.
Людо веселился. Когда он вот так вот щурил глаза, я видел его мать. Вылитая Надин в молодости. Та же очаровательная мордашка. Тот же остренький носик.
Доктор вернулся с желтой пластиковой соломинкой. С такой, через которую дети пьют свои лимонады. Скальпелем он прорезал в пластыре крохотное отверстие и вставил мне в рот соломинку, а потом спросил, могу ли я так дышать. Я кивнул головой.
После этого иголкой от шприца он проткнул соломинку в нескольких местах. Взглянул на меня. Все в порядке, никаких проблем, можете продолжать свою идиотскую игру.
Тогда он зажал мой нос прищепкой, и вот тут уже мне слегка поплохело.
Тут уже я запаниковал.
Он повернулся к моему сыну:
– Как зовут твоего папу?
– Жан. Но все зовут его Жанно.
– Хорошо… – И, повернувшись ко мне: – Вы готовы, Жанно? Вы слышите меня? Само собой разумеется, вам категорически запрещается трогать приспособление, которое я вам соорудил. Я могу на вас положиться, не правда ли?
Я припарковался, открыл багажник, достал лопату и покрепче завернул своего мертвого пса в свою куртку.
Было солнечно, я застегнул молнию, и мы пошли с ним вдвоем.
Следом за доктором мы вышли в коридор, и он попросил нас еще минуточку его подождать. Мы с моим Лулу переглянулись, покачав головой: «Эй, да этот парень, что, доктор Мабуль[25], что ли? Ну то есть Людовик покачал головой, а я – нет. Я не мог. Я только поднял глаза к небу, но даже на это мне потребовалось столько воздуха, сколько я и не подозревал. После я уже стоял не шевелясь.
Робестье вернулся. Он снял свой халат и теперь прыгал передо мной, как мальчишка, пиная старый футбольный мяч.
Он окликнул меня:
– Давай, Жанно, давай же! Дай мне пас!
Ни секунды я не надеялся коснуться этого чертова мяча. Ни секунды.
Я немножко топтался на месте, стараясь как можно меньше наклоняться. Соломинка должна была оставаться строго горизонтально. Я не мог поворачивать голову быстро, не мог двигать ей слева направо или сверху вниз, иначе мне не хватало воздуха.
Однако я пытался.
– Ну что, Жанно? Эй! Что ты там топчешься, старик?
Я его не узнавал. Только что он был такой неприступный за своим рабочим столом, а теперь он мне тыкает и скачет, как заяц.
– Я же не прошу тебя забить гол, но все же, черт возьми! Сделай хотя бы маленькую передачу!
Не позволяя себе выплюнуть соломинку, страдая от нехватки воздуха, к тому ж еще и разнервничавшись, потому что мне никак не удавалось коснуться этого проклятого мяча, я начинал съезжать с катушек. Я попытался успокоиться, но чувствовал, что сейчас сдохну.
– НЕТ, МСЬЕ МОНАТИ! НЕТ!
Все, что я смог сделать, чтобы не сорвать с себя эту чертову приблуду, вернее, чтоб не потерять лицо в глазах моего мальчика, так это просто упасть на пол, свернуться калачиком и лежать неподвижно, уткнувшись лбом в колени и закрыв голову руками, чтобы защититься от мира.
Лишь бы никто на меня не смотрел. Лишь бы никто со мной не говорил. Лишь бы никто меня не трогал. Лишь бы мне позволили как можно дольше притворяться мертвым, чтобы я смог вернуться к жизни.
Он протянул мне руку и помог встать, пока я освобождался от этой его дряни.
– Видите, Жан, вот что вы только что пережили…
Он указывал мне на аппарат. На маленький светящийся экран, на котором все, что только Людовик смог им надуть, стараясь изо всех сил, проявилось в виде мелких разрозненных каракуль на слишком крупном для них графике.
Я не ожидал, что холм окажется так крут. Опираясь на свою лопату, как на палку, некоторые слова я повторяю себе вслух:
Вечером того дня я зашел в комнату к моему мальчику. Он был в кровати. Читал журнал. Я пододвинул себе стул от его письменного стола.
– Как ты?
– В порядке.
– Что читаешь?
Он показал мне обложку.
– Интересно?
– Да.
– Ладно…
Я видел, что ему не особенно хочется разговаривать. Что он устал и хотел лучше спокойно почитать эту свою штуку о десяти загадках Солнечной системы.
– Ты принял свой вентолин?
