– Да.
– Хорошо, ладно… Значит, все в порядке?
– Да.
– Я… Я тебя сейчас достаю, да? Я мешаю тебе читать, да?
Он посмотрел мне в глаза.
– Да, – ответил он, широко улыбнувшись, – ты меня сейчас немного достаешь.
Ох… Когда я об этом думаю… Какой же он был славный, этот мальчик… Такой славный…
Выходя из его комнаты, я не сдержался и спросил:
– Как же ты это делаешь?
– Делаю что?
– Ну, дышишь.
Он положил журнал себе на живот и, подумав, дал мне единственно возможный ответ:
– Я сосредотачиваюсь.
Я пожелал ему спокойной ночи и, уже закрывая дверь, услышал, как он хихикнул:
– Спокойной ночи, Роналду!
От этой маленькой безобидной шутки, всего-то тихонечко рассмеявшись, потешаясь над стариком отцом, он чуть не задохнулся.
Вот, идеальное место. Небольшой уступ, выдающийся на юго-юго-запад. Тут ему будет чем заняться, моему маленькому балаболке…
Я выкопал яму.
Оставил ему свою куртку. Снял обертку с двух кусочков сахара, которые прихватил в кофейне самообслуживания, и положил их ему во внутренний карман.
На дорожку.
Быстро закидал яму землей. Он был некрупный пес.
Сел рядом на землю и как-то разом почувствовал, что остался на этом свете один-одинешенек.
Выкурил сигарету, потом еще и еще одну.
Потом, опираясь на лопату, поднялся.
Все врачи твердили нам, что Людовику нужен хороший воздух. Что он должен продолжать свою учебу где-нибудь в горах, далеко от нас. Нам было сложно на такое решиться. Особенно моей жене.
В конце концов мы записали его в некую школу-санаторий в Пиренеях. Его приняли без проблем. Надин говорила, что это все благодаря его успеваемости в школе. На мой взгляд, это было связано скорее с его медицинской картой, ну да ладно, не важно, он был рад уехать.
Ему тогда только исполнилось пятнадцать, он пошел в десятый класс, и это был очаровательный парень. Я говорю это не потому, что он был моим сыном, а потому что это правда. Был ли у него просто такой характер или же это болезнь сделала его таким? Понятия не имею, но повторю в последний раз: это был очаровательный парень.
Совсем невысокий для своего возраста, но уже взрослый, настоящий мсье…
Это произошло перед пасхальными каникулами. Мы с нетерпением ждали его приезда. Его мать не находила себе места, а я взял дни за свой счет. Мы собирались свозить его в «Футуроскоп»[26], а потом заехать в гости к его кузенам в Партене. Я был дома, когда раздался телефонный звонок.
Из дирекции лицея нам сообщили, что у нашего сына Монати Людовика на перемене случился приступ, что администрация немедленно вызвала «скорую помощь», но юноша скончался по дороге к ближайшей больнице.
Тяжелее всего было освобождать его комнату там. Надо было забрать все его вещи и сложить их в мусорные мешки: его чистую одежду, его грязную одежду, его игры, его книги, постеры, которые он развесил вокруг своей кровати, его тетради, его тайны и его лекарства.
Надин замкнулась в себе. Единственным, что она потребовала, было не встречаться с директором. Некоторые детали этого, как он говорил, «печального дела» ей никак не удавалось принять.
Пятнадцатилетний парень не умирает вот так вот запросто во дворе на перемене.
Перед интернатом она повернулась ко мне:
– Не крутись у меня под ногами. Подожди в машине. Я предпочитаю быть одна.
Ей больше никогда не пришлось мне этого повторять, однако с того самого дня меня не покидало ощущение того, что я кручусь у нее под ногами.
Машины еле едут. О пробках я не подумал. Не привык ездить в такое время. Не привык чувствовать себя на дороге, словно в западне. Вокруг сигналят, и мне не хватает моего пса.
Завтра я снова сяду в кабину своего грузовика, и там будет его запах.
Мне потребуется время, чтобы отвыкнуть от него.
Сколько времени?
Сколько времени мне потребуется
Сколько времени пройдет, прежде чем я перестану смотреть в его сторону, спрашивать его, все ли в порядке, и протягивать руку к пассажирскому сиденью, к месту мертвеца, а?
Сколько времени уйдет на все это?
Я сказал: «Это я» – и пошел на кухню взять себе пива. Я уже собирался спуститься к себе в подвал, когда она меня позвала. Она сидела в гостиной.
На ней не было фартука, а на коленях у нее лежало пальто.
– Я волновалась и позвонила тебе на работу, Рико сказал мне про твою собаку.
– Да?
Я уже развернулся было, когда она добавила:
– Ты не хочешь немного пройтись?
– …
– Давай, пойдем… Надень ботинки и приходи. Я жду тебя.
Мы вышли, я закрыл дом, наступала ночь, мы взяли друг друга за руки.
Я люблю эту девочку. Мне хочется доставить ей удовольствие. Хочется пригласить ее пообедать. В настоящий парижский ресторан с ткаными скатертями и зеркалами. Сидеть с ней рядом, разглядывать ее профиль, смотреть на людей вокруг, и пусть все остывает. Я ее люблю.
– О’кей, – говорит она мне, – но мы пойдем в «Макдоналдс».
Она не ожидала, что это меня напряжет.
– Мы так давно туда не ходили, – добавляет она, откладывая в сторону книгу, – так давно…
Она преувеличивает. Мы были там не больше двух месяцев тому назад, считать я умею. Считать я умею, но иду у нее на поводу. Раз девушка любит наггетсы и соус барбекю, что я могу поделать?
