(Я заметил, что гостиничные номера в этих монструозных городах на каком бы то ни было континенте всегда выступают в роли сейсмографов моего внутреннего состояния. Когда я в форме, меня восхищает человеческий гений и я могу часами изучать его творения, но когда я не слишком бодр, как сегодня, все это меня убивает, и я отворачиваюсь из последних сил.
Что мы сотворили? Куда мы движемся? Как все это закончится?)
Ладно, тоже мне нашелся великий проповедник, возвращайся-ка к Луи или иди спать.
Билли Уайлдер, Эрнст Любич, Франк Капра, Стенли Донен, Винсент Миннелли – мы провели это время конфетного перемирия[37] на самой прекрасной кондитерской фабрике за всю историю кино, и понемногу, день ото дня все больше превращаясь в старых завсегдатаев этого крохотного местного кинозала, мы начали разговаривать.
Поначалу мы стали вести синефильские беседы. Мы обсуждали режиссуру, сценарии, продюсеров, всякие истории со съемок, актеров, актрис (вы были без ума от шеи Одри, все остальные вас только развлекали), и так, от фильма к фильму, от одного к другому, мы перешли к нам. Ну, в общем, не то чтобы к нам самим, но… к нашей мужской жизни. То есть к тому, что имело не слишком много общего с нашим внутренним «я». К таким разным и разнообразным темам, как: наша работа, наша карьера, наши дела, наши профессии, наши занятия, наши отрасли, наши партии, короче говоря – к нашему социальному положению.
Социальное положение, которое с учетом тех развеселых праздничных вечеринок, что мы проводили в конце года, все больше походило на смысл нашей жизни, ну да ладно… кидаясь конфетти и приплясывая, как маленькие утята, мы были слишком заняты, чтобы с апломбом указывать друг другу на этот факт.
(По правде говоря, и вы, и я отсиживались в окопе, наблюдая за линией фронта через зазоры между Одри, Ширли, Джинджер, Марлен, Лорен, Джейн, Сид, Лесли, Дебби, Ритой, Гретой, Глорией, Барбарой, Катариной и Мэрилин.
Признайте, что мешки с песком видали и похуже…)
Да, мы стали поворачиваться к соседу по креслу, после того как включался свет, от вечера к вечеру и не без помощи вина наши доспехи растрескивались, языки развязывались и мы стали показывать друг другу наше собственное кино.
Наш собственный «Зуд седьмого года»[38], наш «Путь к славе»[39], нашего «Вождя краснокожих и других»[40], наш «Иметь и не иметь»[41], наш «Бульвар Сансет»[42], нашу «Двойную страховку»[43], наш «Глубокий сон»[44] и нашего «Туза в рукаве»[45].
Чем дальше мы отодвигали от себя частную жизнь, тем больше мы раскрывались друг перед другом, поскольку то, ради чего мы жили, как бы ни печально это выглядело, многое говорило о нас. Да практически все.
Ваш костюм, ваша специальность, ваши досье, ваши преценденты, моя мантия, моя наследственность, мои досье, мои хлопоты; что мы могли к этому добавить?
Ничего.
Нашу жизнь. В этом и заключалась наша жизнь.
Эй, Кайе-Понпон, ты вообще сам-то слышишь, как ты говоришь? Со всеми этими твоими сложными временами, со скрытыми рифмами, бесконечными фразами и всем прочим? Ты не мог бы выражаться попроще, старик?
Ну так вот, уф… э-э-э… ладно… короче, в общем, мы с Лулу стали крепко выпивать, ну и само собой, стали расслабляться. И чем дальше мы с ним мерились пиписьками, тем сильнее становилось очевидно, что хвастаться-то нам особенно нечем и что даже и говорить-то об этом не стоит, учитывая, что семейные торжества шли полным ходом, а мы с вами, как два старых дурака, торчали тут, поедая свою тапиоку и пересматривая фильмы, которые знали уже наизусть…
Эй…
Вы видите мой средний палец, вот тут? Видите, как хорошо он вам указывает путь к дому Пер Ноэля?[46]
Не знаю, как вы, Луи, я не могу говорить за вас, но для меня, скажу вам прямо: это была лучшая передышка за всю мою жизнь.
И даже больше. Если бы я посмел. Если бы я был действительно уверен в том, что вы и вправду умерли навсегда. Тогда, быть может. Тогда, возможно, я бы вам сказал: это была единственная передышка в моей жизни.
Рождество – это всегда не слишком весело, если вы единственный ребенок, когда вы к тому же становитесь сиротой, то это начинает напоминать какое-то нелегальное бегство, но когда к вашему багажу добавляется первый травматлантический развод, а вслед за этим вас еще и имеют в жесткой форме с детьми, якобы страдающими от вашего стресса, с заботливым любовником, то тогда… Как бы это сказать? У вас было лучше, чем вся эта мишура с рождественским вертепом и добрыми намерениями.
У вас было честнее.
Я был плохим сыном, плохим мужем и плохим отцом, я это знаю. Это так. Это факты. Но… Нет. Никаких но. Я пишу вам сегодня ночью не для того, чтобы оправдываться. Так что никаких но. И все же. И. Вместе с тем. Так уж вышло.
Так уж вышло, что меня воспитали без любви. Меня воспитали без любви, и откуда вам было знать, что значит расти в одиночестве и никогда не иметь вдоволь… как бы это сказать… не наобниматься вдоволь: от этого навсегда остается некая жесткость и неловкость.
Я был, таким и остаюсь, жестким и неловким мужчиной.
