– Надо для газетчиков сообщение сделать, – ввернул я, – дескать, попытка мятежа, но без имен и подробностей. Судить предлагаю закрытым военным судом и адью, медведей гонять, кого бурых, а кого и белых. Також без деталей для публики. Согласны?
Собравшиеся облегченно закивали. Даже Столыпин, который, оказывается, думал о медийном эффекте:
– Газеты до особого распоряжения под цензуру, во все издательства направить чиновников из Осведомительного бюро и Главного управления печати. Пусть вычитывают тираж каждого номера под личную ответственность.
– Слухи все одно пойдут, – осторожно произнес Зубатов.
– Пущай, – отмахнулся я, – против слухов надо всем заодно говорить одно и то же. Будем рассусоливать – растащат на клочки, так что надо прямо сейчас сесть и написать, чего говорить будем. Ну и прочие меры расписать тоже.
– Думаю, – нахмурился Петр Николаевич, – надо объявить город на особом положении, хотя бы на неделю, а лучше – до смены полков гарнизона. И установить комендантский час.
Военный министр, Корнилов скосили глаза на Столыпина. Дескать, выполнять или как? Повисло тяжелое молчание. Премьер тем временем уставился в снег, откручивая и закручивая обратно крышку фляжки.
Где-то вдалеке, за оцеплением завыл женский голос. Ну вот и родственники самоубийц пожаловали.
– Петр Аркадьевич, – тихо произнес я. – Пути назад нет. Ежели сейчас дать слабину, стопчут не только меня, но и вас.
– Так и есть, – глухо произнес Столыпин. – Мы нынче в одной лодке.
И уже министру с командующим гвардией и Корниловым:
– Распорядитесь. Это единственный выход. И прошу всех ко мне в кабинет, составим план действий. Я беру на себя цензоров, потом сразу к его величеству, в Царское Село… И уберите, наконец, тела! Эх!
Премьер кинул фляжку в снег, со всей силы вдарил по ней каблуком. Тут же все пришло в движение, побежали чиновники, адъютанты…
Я осторожно поднял фляжку с брусчатки. Отряхнул от снега. Историческая вещь, отдам ювелиру, починит.
Вой и крик в обществе все равно поднялся. Экстренные выпуски зацензурить не успели, и они, после утренней статьи в «Слове» про художества генерал-адмирала, вышли с аршинными заголовками: «Новые декабристы», «Мятеж на Дворцовой», «Забыв долг и присягу». Проехались и по Владимиру Александровичу, кое-кто вообще эпитетов не жалел. И Россия вздрогнула – в один день двух великих князей макнули, да как! Можно! Кончились неприкасаемые!
В Думе протестовали монархисты во главе с Бобринским и Марковым. Захватывали трибуну, скандировали, ловили хайп, как будут говорить в будущем. Дошло даже до рукоприкладства – возле президиума Марков полез с кулаками на Стольникова. Но не на того напал, это интеллигентные кадеты таких выходок побаивались, а Никодим Николаич просто и без затей засадил Маркову в торец, даже разнимать не потребовалось – унесли скандалиста и все. Но своих принципов он держался до конца – вызов на дуэль все-таки прислал. Вот мне еще этого не хватало! Стольникову я просто запретил принимать вызов, а Маркову через Зубатова пригрозил арестом, коли будет продолжать в таком же духе.
Раскассировать гвардию без шума тоже не получилось. Вся эта знать, родственнички съехались в Царское Село, устроили пробку возле казарм. Началось трехдневное противостояние. Войска напирали, по одной растаскивали кареты, выдергивали гвардейцев из казарм. Аристократы отбивались, чуть ли не баррикады делали. У тех и у других после моей демонстрации хватило ума не применять оружие, но перетягивание каната стоило всем много нервов. Но надо отметить, солдатики действовали веселей и напористей – можно! А уж когда Петр Николаевич распорядился в блокированные казармы не доставлять питание и уголь… Зимой в России, знаете ли, бывает прохладно.
Самодержец, несмотря на кажущуюся апатию, в стороне не остался, плеснул бензинчику в огонь. Попытался выпустить манифест в поддержку Владимира Александровича с гвардейцами, с осуждением правительства и Думы. Мне персонально там был посвящен целый абзац. Лжестарец, обманщик, обильно цитат из Библии и святых отцов – «небезопасно льву пасти овец, небезбедно тому, кто и сам страстен, начальствовать над другими страстными». И все в таком же духе. Счастье, что мы цензуру успели ввести и заблокировали публикацию. Цензоры, конечно, малость охренели от такого подхода – а что, так можно было? Цензурить высочайший манифест? Можно, теперь все можно.
Чтобы малость успокоить волнения, забабахал в «Слове» редакционную статью «Чем опасна гвардия для монарха?», где помянул все дворцовые перевороты, тех же декабристов и прочие кунштюки парадных войск. И что истинная гвардия – не та, что вальсирует на паркете, а та, что готова в любой момент отразить любого врага. Тоже бомба вышла недурная – я ведь на гвардию навесил убийство Иоанна Антоновича, Петра III и Павла I. Эпизоды малоприятные, и потому их в истории Романовых предпочитали замалчивать
