Ну да, надо дождаться, когда в 1917 году клапан напрочь сорвет, когда начнут хватать заложников из классово чуждых да расстреливать без жалости. И ведь не объяснишь ей, что в эту кровавую мясорубку не только мелкая сошка попадет, но и сам император с семейством.
Единственным позитивным итогом визита Юсуповой стала реставрация Пикассо. Гвардеец изрядно попортил картину, и что с ней делать, я не знал. Зинаида Николаевна порекомендовала своего знакомого художника – Александра Карловича Беггрова. Известный питерский маринист за символическую сумму взялся восстановить «Молодую девушку».
По России Масленица прокатилась кампанией банкетов и собраний. «Образованная», «передовая», «думающая» и так далее публика, в первую очередь земцы, выпивали и закусывали под многоречивые тосты и пожелания. Принимали заявления, публиковали отчеты в газетах – в общем, создавали видимость политической жизни. Пришлось настоять в Думе и принять специальное постановление «О долге земского представительства не в том, чтобы заседать или поднимать тосты, а в каждодневной работе на благо России». Не скажу, чтобы это сильно повлияло, но следом за постановлением вниз официально пошли «рекомендации» Думы, а неофициально адресатам намекали, что тем, кто от оных рекомендаций отмахнется, дальнейшая политическая карьера будет заказана.
Уже Великим постом прибыл наш первый «антифилософский пароход» или, точнее, «непломбированный вагон» – Дума объявила амнистию и разрешила вернуться в Россию всем, кто прямо не замешан в террористической деятельности, для чего были организованы специальные вагоны из Берлина.
Первым приехали Мартов, Дан, Чернов и еще куча умеренных. Их, к удивлению настороженно наблюдавших издалека оставшихся эмигрантов, не арестовали, а спокойно приняли и дали поселиться в России. За одним только исключением – в Москву и Питер допускали только тех, за кого замолвит слово депутат Государственной Думы, причем каждому депутату разрешалось «взять на поруки» только одного эмигранта. Зубатов ходил, как объевшийся сметаны кот – столько ранее неизвестных связей всплыло!
Наконец, недели за три до Пасхи, приехала и вторая партия – Троцкий, Авксентьев, Зензинов и сам товарищ Ленин. Этих я встречал лично, к вокзалу подали экипажи, всех скопом отвезли в Таврический дворец, где прибывшие с интересом рассматривали «оплот демократии», думскую стражу из казаков и особенно стоявший на почетном месте у входа пулемет с золотой накладкой «В память событий на Дворцовой площади». Потом всех усадили в одном из небольших залов, на приветственную речь в моем исполнении.
– Так что, господа хорошие, мы за то, чтобы все решать миром. Поэтому за призывы к насилию будем наказывать, а в остальном – воля вольная. Учитесь добиваться своего без драки.
– А если невозможно? – ехидно спросили из угла.
– Трудно бывает, да. Я вот сибирский мужик, с детства привык чуть что – сразу в рожу…
В зале пошли смешки.
– …и то себя сдерживаю. А уж вам-то, умным, образованным, сам бог велел решать все без мордобоя. Дорогое это удовольствие – драка, слишком много посуды бьется, а у нас в России ее и так немного.
– Боюсь, с помещичьей Думой без дгаки никак, – выступил-таки Ленин.
– Так поменяйте ее! – развел я руками, отлично зная о проблемах с общественным представительством.
Благодаря усилиям Столыпина один голос помещика равнялся четырем голосам купцов и промышленников, шестидесяти пяти голосам горожан среднего класса, а крестьян и рабочих засчитывали как двести шестьдесят и пятьсот сорок. В результате всего двести тысяч российских помещиков – феодально-аристократическая опора царского трона – имели в Думе через октябристов, кадетов и правых почти пятьдесят процентов голосов. По сравнению с этим, косяки при выборах в Российской Федерации – детская игра в крысу.
– Пока так, через годик-другой новый избирательный закон примем, – увещевал я, – глядишь, и вы, господин Ульянов, депутатом станете.
Расходились задумчивые, только на выходе Ленин подошел к пулемету, потрогал пальцем накладку и спросил:
– Это что, тот самый? Из котогого в великого князя стгеляли?
– Он, точно.
– И что, гука не дгогнула? – прищурился Владимир Ильич.
Я снял очки и посмотрел на «вождя пролетариата».
– Не дрогнула. И дальше не дрогнет.
Новый избирательный закон стал отличной морковкой, которую я подвесил перед левыми. Троцкий, Ленин, все более-менее умеренные «теоретики» вошли в комиссию при Думе, начали до хрипоты спорить. А я им еще подкинул угольку – предложил скататься по России и поагитировать за право голоса у женщин. Чего они наслушались в патриархальной стране – ни в сказке сказать, ни пером описать. Баба она же не человек, это в больших городах еще туда-сюда начали понимать про права женщин. А уж в деревнях…
