Пять лет назад Дерек Смол отправил Сару на переквалификацию. Она получила специальность детского психолога, сменила должность и теперь работала не только с мальчиками. Из простой нянечки, которая десятилетиями не смела ни о чем мечтать, она превратилась в осторожного, но внимательного специалиста, который любил детей и подростков и умел с ними общаться. Она вела арт-терапию, все время училась, узнавала новое. И уже несколько раз приходила к директору для того, чтобы повторить слова благодарности за то, что именно ее он отправил на учебу, хотя в детском доме, практически лишенном финансирования, с любыми активностями было сложно.
В 1985 году детский дом получил существенный транш от лорда Кеппела, главного архитектора Треверберга. А вместе с деньгами – еще одно здание неподалеку, куда перенесли классы. Саре выделили собственный стол в большом кабинете, где сидели все психологи. И по определенным дням ей переходил в безраздельное пользование небольшой приемный кабинет, где можно было поговорить с детьми наедине. Жизнь перевернулась, но не закончилась.
Аксель писал ей письма, и женщина уже почти смирилась с тем, что его нет рядом. Ей нравилось думать, что ее мальчик совсем вырос. Сколько ему было? Восемнадцать. Она бы многое отдала, чтобы его увидеть, но, к сожалению, отпуска не вышло. Юноша написал, что не сможет сообщать о своем местоположении. На конвертах не было отметок почтовых отделений, и Сара решила, что письма передает внутренняя военная почта. В мире постоянно шли войны. Значит, он где-то там. Но он был жив. Жив и здоров, она чувствовала.
Эдола потянула ее за рукав. Сара, задумавшаяся об Акселе, вздрогнула.
– Александр не приехал? – спросила девочка, тряхнув тугими кудрями небрежно скрученных в хвост волос.
– Пока нет, – покачала головой Сара. – К его приезду придется приготовиться.
Эдола остановила на ней свой неподвижный, не по-детски холодный взгляд. В глубине этих глаз читалась смутная угроза. И такого уровня ярость, которую можно увидеть только здесь, в детском доме. Подобную ярость испытывает раненый зверь. Подобную ярость испытывает брошенный ребенок. Эдола не помнила своих родителей, в детский дом попала малюткой. Она не говорила ничего плохого, не жаловалась и не строила планов мести всему миру. Она была тихой и спокойной девочкой, но Саре рядом с ней становилось не по себе. Она даже хотела смалодушничать и отказаться от работы с Эдолой, но пересилила себя. Дерек для нее столько сделал, она не могла его подвести. Эдола ходила в группу арт-терапии, но ее рисунки оставались совершенно нечитаемыми. Иногда они были ужасными, много черного и красного, нарисованные тела, аварии, веревки для висельников. Иногда на них была природа или счастливые зарисовки о минутах, когда приезжал Александр.
Интересно другое: Эдола определенно ждала встреч с братом. Но так же определенно она от них не зависела. Она вела себя с ним как старшая сестра, а не младшая. А он тушевался под ее взглядом. Сара чувствовала между ними странную, неестественную и нелогичную связь, но не могла до конца понять, чем вызвано это ощущение, а поэтому старалась просто не думать.
– Ты уделяешь мне много времени. У тебя нет других детей?
Вопрос прозвучал так буднично, будто девочка спросила, где лежат краски.
– Мой сын в армии. Я рассказывала.
– А. Аксель. Я его помню. Он жил здесь. Ты его усыновила. Не хочешь удочерить меня?
– Ты не хочешь, чтобы я тебя удочеряла, но спрашиваешь. Зачем тебе это?
Девочка пожала плечами, потянула себя за хвост, вздохнула и стащила резинку с тугих волос.
– Мне интересно услышать ответ.
– На моих устах печать молчания.
Сара постаралась улыбнуться, но не смогла. Холодный взгляд Эдолы резанул ее по лицу. Губы девочки растянулись в жуткой ухмылке. Взгляд не изменился. Он по-прежнему походил на мутное стекло. Острый. Странный. Нечитаемый.
– Значит, не хочешь. Тревербергу не нужен был бы детский дом, если бы ты могла всех нас забрать к себе. У тебя есть сын. Аксель красивый. Но далекий. Он ни с кем тут не общался, был сам по себе. Даже с Александром. Я помню. Это было давно, но я помню.
– Он много учился. А друзья у него были. Старшие мальчишки, они давно ушли из детского дома.
– А возвращаются?
– Никто не хочет сюда возвращаться, – развела руками Сара. – Мы смогли сделать ремонт, стало уютно. Но мы не можем заменить вам дом или семью. Очень стараемся. Иногда получается. Но…
– Не оправдывайся, оправдания от взрослых – это глупо, – прервала Эдола. – Это обычный детский дом. Место, где собираются те, кто никому в этом мире не нужен. Ты хорошо с нами обращаешься. Не обижаешься, когда мы тебя подводим. Когда воруем краски или портим бумагу. Никогда не кричишь. Ты не мама. Но ты… Я читала книгу, в ней к таким женщинам обращались «кормилица». – Девочка хмыкнула. – Раньше ты не работала со мной, но сейчас ты почти как кормилица.
Сара улыбнулась. Ей стало легче, как только пристальный взгляд ребенка сфокусировался на бумаге.
– Большего мне и не нужно. Скоро начнется занятие. Нужно подготовить класс. Поможешь мне?
Эдола вскочила с места.
