Эдола сидела на неудобной церковной скамье, глядя на статую Христа, распятого на кресте за грехи человечества. Ее мысли были скованы, они лениво ворочались в голове, вытесняя за пределы сознания способность воспринимать реальность такой, какая она есть. Девушка потеряла счет дням и не понимала, где находится. Дважды в день ее заставляли пить какие-то лекарства, один раз в день делали укол, после которого она долго лежала, не в силах пошевелиться. Она воспринимала мир будто через вату. Но стоило освежиться, прочистить голову, как кошмар наваливался с новой силой, и вместо благочестивого лика, высеченного из дерева, она видела пронзительно-синее лицо дочери, которая задохнулась в реанимации. Эдола думала о том, что мир несправедлив, потом – о том, что Ангела пала жертвой во имя лучшего будущего, потом – о том, что Бог есть любовь и, значит, ее ангелочек рядом с ним. Она думала о том, как это отвратительно – взрослеть. И что самые чистые и прекрасные дети достойны лучшего. А лучшее для них – это потерять способность дышать и воссоединиться с Богом, пока они еще чисты и невинны, пока не успели испытать горя.
Врач говорил, что скоро ей можно будет вернуться домой. Но она не хотела видеть знакомые лица в приюте, хотя отчетливо понимала, что больше ей идти некуда. Брат приезжал каждую неделю. Он просил у нее прощения и дарил подарки. А она чувствовала лишь горечь и жгучую, сокрушающую обиду, за которой больше не было ничего. Мать ее бросила. Брат – бросил. Она осталась совершенно одна, и это одиночество должна была разрушить Ангела, но и Ангела ее бросила, вернувшись к Богу.
Дверь скрипнула, и Эдола, вздрогнув, обернулась. На пороге стояла молоденькая медсестра.
– К тебе посетитель.
Она остервенело покачала головой, показывая, что никого не ждет.
– Он очень просил.
Эдола медленно, будто во сне, поднялась с кровати, на которой сидела последние пять часов. Заторможенным жестом поправила волосы, которые были заплетены в тугую косу, и позволила себя увести. Она знала, что у медсестры на поясе висит электрошокер, знала, что персонал больницы обучен реагировать на агрессию пациентов, но не отдавала себе отчета в том, как должна учитывать или не учитывать эту информацию. Она позволяла врачам пичкать ее лекарствами, но молчала на встречах с психологом. Единственным, с кем она говорила, оставался ее брат.
Медсестра вела ее по длинному светлому коридору, чистому и просторному, какому-то излишне стерильному. Эдола шла за ней, ступая ногами в мягких тапочках по гладкой поверхности пола. Ее мысли снова крутились вокруг того, что высшая награда для любого ребенка – не дожить до такого возраста, когда ты начинаешь понимать, что такое боль и страдание. Получить смерть из рук понимающего в момент, когда ты еще беззастенчиво счастлив. Когда ты осознаешь, в каком мире оказался, боль становится единственно допустимой реакцией. Эдола пробудилась от летаргического сна в четыре года. В четыре года она прекрасно осознавала, что брошена, что находится в приюте и что будущее у нее незавидное. Лучше бы она умерла раньше. Как ее дочь. Ее дочь прошла через очистительное пламя. И теперь она свободна.
Александр пребывал в зоне ожидания. Эдола почувствовала пронзительную горечь, которая уже давно заменяла ей чувство радости. Брат криво улыбнулся, посмотрел ей в глаза, и она увидела в темных зрачках знакомое безумие. Он был частью ее мира, хотя тоже бросил ее. Тоже ушел. Обещал вернуться. И теперь возвращался, несмотря на безвозвратно потерянное время.
– Я кое-что тебе принес.
Сестра остановилась около двери, а Эдола села в мягкое кресло рядом с Александром. Он похорошел. Волосы немного отросли, падали на лицо с высокими скулами, но складка рта стала еще тоньше, а взгляд холоднее. Эдоле нравился этот холод и эта надменность. Александр потянулся к ней и коротко вздохнул, когда его губы коснулись ее щеки. Она почувствовала терпкий аромат мужского парфюма и что-то еще, глубокое, дикое, практически первобытное. Брат отстранился с неопределенной улыбкой. Он положил ладонь ей на плечо, выражая поддержку. Но она знала, зачем на самом деле он к ней прикоснулся.
– Что принес? – тихо спросила она, не сводя с него неподвижного взгляда.
Он достал из портфеля несколько листков из скетчбука.
– Это.
Эдола медленно опустила глаза на рисунки. На них были изображены младенцы в виде ангелов. Множество рисунков с одним и тем же сюжетом. Ангелы с грустью смотрят на этот мир, провожая детей в последний путь.
– В этих рисунках нет жизни, – тихо сказала она. – И смысла.
– Ты хочешь их оживить?
Она медленно протянула руку и положила пальцы на шершавую бумагу. Ангел на ней замер в воздухе, глядя в небо. Его лик был печален и наполнен светлыми думами. Его отпустили горечи, он забыл про все сложности и проблемы. Он был соткан из покоя. Мы вышли из хаоса, туда и вернемся, но хаос есть истинный покой.
– Их должно воплотить.
