И понимаю, что это непритворная улыбка.
Я пойду по дороге вперед и постараюсь стать такой, какой меня хотели бы видеть мои родители.
Это не храбрость. Просто у меня нет выбора.
Ленора приводит меня к психологу, работающему с темой горевания. (Психолога зовут миссис Боде-Эрнст.)
Садясь на стул перед нею, я понимаю, что ни капельки не боюсь.
Ровно 7 букв.
Совпадение.
Еще недавно я многого боялась.
А сейчас мне кажется, что бояться особо больше нечего.
Ленора говорит:
– Сегодня будут только формальности. Судья побеседует с тобой наедине. Может быть, задаст тебе несколько вопросов. Надо будет оформить документы.
Миссис Боде-Эрнст улыбается, и я вижу, что она считает, будто это хорошие новости.
А может, она просто хочет меня подбодрить.
Я не разделяю ее оптимизма.
Психолог говорит:
– Начало – это всегда трудно. Я знаю, что ты многое пережила. Ты снова будешь ходить в школу. У тебя будут друзья. Ты и опомниться не успеешь, как снова будешь в самой гуще событий.
Может быть, рассказать ей о том, что на самом деле в школе у меня все было совсем не так радужно и что, не считая Маргарет З. Бакл, близкие друзья у меня появились, только когда я познакомилась с Маи и Куанг Ха и переехала в «Сады Гленвуда»?
Но я не хочу расстраивать психолога.
Откуда ей знать, что я никогда не бывала в гуще событий?
Мы с Ленорой снова идем в машину.
Ленора объясняет, что ответственность за меня будет нести судья.
Надеюсь, что судья окажется женщиной, и не белой, что она увидит меня и поймет, что, хоть я и не такая, как все, и даже странная (по классификации Делла Дьюка), я все равно чего-то да стою.
Теперь все решения принимает суд.
Видно, что Леноре очень неудобно передо мной.
Но она же не виновата.
Я хочу, чтобы она это поняла.
Я хочу сказать ей, что мне жалко ее. Но вместо этого я протягиваю руку и касаюсь ее руки.
Самыми кончиками пальцев.
Слова больше не нужны. Я вижу, что она поняла все и так.
В здании суда я иду в женский туалет.
Мне нужно немного побыть одной.
Зеркало над раковиной – не обычное стеклянное.
Плоская основа, а на ней – гладкая алюминиевая фольга, покрытая пластиковой пленкой.
Небьющееся зеркало.
Должно быть, тем, кто сюда попал, и так хватает невезения, зачем еще добавлять.
Я открываю рот и рассматриваю зубы.
На фоне темной кожи они кажутся очень белыми. Ровные, не крупные и не мелкие.
Но – не молочные.
Этого не скрыть.
Я закрываю глаза.
Я вижу маму, – она всегда улыбается, – и папу, такого сильного.
Я слышу их голоса, слышу все слова, которые они говорили мне с тех пор, как я себя помню, оберегая и защищая меня.
Может быть, они так тревожились обо мне, что позабыли о себе?
А может быть, жизнь – это бесконечная череда случайностей, и сама мысль о том, что от чего-то можно уберечься, – не более чем самообман?
В последние месяцы я поняла: хватит жить в мире теорий, нужно набираться опыта в реальной жизни.
Хотя, конечно, того опыта, что я получила, мне хватит до старости.
В присутствии судьи я постараюсь выглядеть бодро, а сама буду следить за собственным давлением и за другими важными показателями организма.
Известны случаи, когда вследствие стресса у человека развивалась кардиомиопатия – или, как еще говорят, разрыв сердца.
Делл готовился к бою.
Он повязал красный галстук. Надел костюм.
И впервые честно сказал начальнику, почему сегодня не придет на работу.
Он идет в суд по делам несовершеннолетних, потому что там слушается дело одного из его пациентов.
И никто не назвал Делла ленивым прогульщиком, наоборот: кажется, в голосе начальника прозвучало нечто вроде уважения.
А может, начальник просто зевнул.
Делл натянул брюки от костюма и с удивлением обнаружил, что они сошлись на талии.
Когда он надевал костюм в прошлый раз, брюки не удалось застегнуть на пуговицу и пришлось закалывать булавкой.
Брюки ясно свидетельствовали: он похудел. Правда, не настолько, чтобы вылезти из машины, припаркованной впритирку к грузовику, но все равно приятно знать, что живот стал убывать.
В то же самое время дальше по коридору, в квартире двадцать восемь, Патти решала, что ей надеть, и остановилась на белой шелковой блузке с вышитой на ней парой голубков. Блузка была из Вьетнама.
Черная юбка – из магазина уцененных товаров.
И красные туфли.
Голубки – это символ любви.
Черная юбка – в знак уважения к суду.
А красные туфли – это конечно же на счастье.
Вряд ли чиновники сумеют понять все эти знаки, но если вдруг, то наряд Патти должен в точности отражать ее намерения.
На другом конце города Маи сидела за партой и смотрела в окно. Шел урок истории.
Как несправедливо вышло.
Уж кому-кому, а ей следовало быть там.
Это же она все затеяла.
Стрелки часов, висевших на дальней стене, над головой учительницы, застыли на месте и не двигались целую вечность.
Учительница что-то твердила про Древний Рим, а Маи вдруг поняла, что в эту минуту для нее важно только одно: то, что происходит в центре Бейкерсфилда, в здании суда.
Когда прозвенел звонок, Маи точно знала, что делать.
Она объяснила секретарше, что в семье произошло нечто неожиданное.
