Книга – видимо, это была книга – раскрылась всё равно что сама. Но страницы сияли чистотой и белизной, и ничего на них я не прочитала, ни единой буквы, ни одного слова.
Что за ерунда?
Со двора послышались голоса, кто-то что-то весело рассказывал. Я быстро сунула в сундук обе книжицы, шкатулку с украшениями и прочие богатства маркизы дю Трамбле.
- Госпожа Женевьев, что это вы тут творите? – на меня изумлённо смотрела Марья.
- Ищу тёплые вещи, - вздохнула я. – Не нахожу. Не подскажешь, чем я думала, когда собиралась на край света и вместо шубы взяла придворное платье?
Марьюшка только вздохнула.
- Там весточку принесли, завтра прибудет старший хозяйкин сын.
Как, уже?
- Вот и поглядим на него, - воздохнула я, поднимаясь с полу.
21. Не всё на свете проворонила
21. Не всё на свете проворонила
Сынок Пелагеи появился на следующий день аккурат к обеду. Его корабль звался «Быстроходный»: две мачты, два десятка команды и большие трюмы. Ну как большие – по здешним меркам. И если те местные, кто не ходил в дальние походы, просто каждый день ставили сети и потом тянули их с уловом, то обладатели крупных судов ходили куда-то существенно дальше и привозили тоже разное.
Гаврила Григорьевич являл собой пригожего молодого человека лет так двадцати пяти, не более, русоволосого, ясноглазого, чернобрового, с широкой улыбкой, которая, однако, умела мгновенно истаять и смениться суровостью, гневом и ещё бог знает, чем ещё. На берег он и сошёл весь из себя улыбающимся, обнял Пелагею, вышедшую встречать, спросил – не чинили ли ей каких неудобств, не знала ли она нужды в чём бы то ни было? Потому что все заказы он привёз, и если кто не оказывал их фамилии должного уважения – он же за это спросит, и долго ждать не станет. Пелагея заверила, что никаких неудобств и неуважения не знала, и добавила, что баня ждёт, щи ждут, и рыба ждёт, только поджарить осталось.
- Что ты, мать, вот разгрузимся, а там уже и баня, и обед, и что там ещё у нас дома бывает, - отмахнулся Гаврила.
- Гости у нас, пришлецы издалёка, - степенно сказала она.
А я прислушалась – мы стояли тут же неподалёку, все трое. Любопытно же, что скажет.
- Это ещё кто? – нахмурился парень.
- Женевьева, барыня из той самой Франкии, откуда наверх солдаты прибывают. И при ней две ближних женщины.
- Жаль, что не мужики, хоть помогли бы тебе тут, - к нам Гаврила интереса не проявил.
Глянул, да и пошёл себе, приглядеть за разгрузкой. А мы побрели домой – жарить рыбу.
Впрочем, Гаврила появился довольно скоро, и мужики, повинуясь его слову, затаскивали во двор мешки.
- Мать, иди смотреть, что привёз, - крикнул.
Пелагея руки вытерла да пошла – степенно, не торопясь, без улыбки. Она так и была без улыбки, как обычно, и сам факт приезда сына ей как будто глобально радости не добавил.
Я тоже высунулась – любопытная Варвара, все дела. Оказалось, что почтительный сын привез сушёного чайного листа – откуда-то с юга, с границы, где большая ярмарка. Ещё он привёз табак, тонкий прочный шнур – вязать сети, какое-то вещество для пропитки лодок от гниения, и десяток кулей картофеля. Я чуть не заорала от радости, а Пелагея наоборот, нахмурилась:
- Кто есть-то станет этот твой картофель?
- Да может быть, кто и станет, - отмахнулся Гаврила. – Как завернёт зима, будет нечего есть – вот, пригодится.
Ещё он привёз троих парней – сказал, останутся жить в Поворотнице. Пока приютить, потом видно будет.
Дом уплотнили – Меланья, жившая до того в маленькой, но отдельной комнатке, перебралась к нам на лавку. В её комнату поселили тех троих парней – молодых, где-то вокруг двадцати было всем троим. А у каждого из сыновей, оказывается, была в доме комнатка, небольшая, но отдельная, и ту, что для Гаврилы, заранее открыли и приготовили. Пелагея готовила сама, немного просила помочь Меланию, но – именно что немного.
Я поглядела – и пошла к Марье в кухню. Потому что рабочие руки очевидно нужны. Правда, парни-поселенцы тут же были посланы за водой и за дровами, а потом уже им разрешили пойти в баню и накормили обедом.
Гаврила уселся во главе стола. Громко читал молитву, говорил, что давно не ел материной стряпни, и что лучше неё ничего и не пробовал. Пелагея кланялась – молча. И подливала, и подавала.
А вечером собрался пир на весь мир. Пришёл отец Вольдемар, ещё мужики, которых я по именам так пока и не знала. Пелагея с нашей помощью накрыла, подала, а потом велела Меланье и Марье накрыть для нас всех в нашей комнате. Пусть, мол, мужики там сами.
У мужиков нашёлся какой-то алкоголь – Гаврила называл его китайской водкой. Сказал – купил на том же торгу, что и чайный лист, а настояна она на рисе – белой такой крупе, тоже в поле растёт, только говорят, те поля водой всё время залиты. Я слушала и мотала на ус – значит, если что, вся обычная еда может быть добыта. А пока – ну их, мужиков, пусть сами. Только миски им приходилось менять, добавлять и рыбы жареной, и каши, и овощей. А картошку бы сварили – сейчас тоже хорошо бы на стол пошла, думала я.
