Я – Шарлотта Симмонс полностью

– Как зовут? – В этот момент ее лицо помрачнело, и она снова разразилась слезами.

– Слушай, может все-таки вернемся домой? – предложила Шарлотта. – Ляжешь спать, а завтра видно будет. Ну что, поехали?

– Нет! – Беверли немедленно перестала плакать, но так и не сподобилась ни посмотреть в сторону Шарлотты, ни хотя бы стереть с лица слезы, промывшие на ее щеках целые дорожки в слое тонального крема, пудры и прочей штукатурки. – Ничего, зато я знаю, в какой комнате он живет. Это в общаге колледжа Лэпхем. Они все живут в Лэпхеме! Вся команда по лакроссу! – Посмотрев наконец на Шарлотту, Беверли заявила: – И он действительно сегодня надрался в хлам. – («Неужели ты не понимаешь?») – Они говорят со мной, только когда напьются! – («Ну пойми же ты меня, пожалуйста, пойми!»)

– Ты вроде бы сказала, что он был в «И. М.».

– Ну да, он там! Из какой же другой задницы я бы приперлась домой в таком виде?

Шарлотта притормозила перед входом в бар «И. М.». В это время улица была почти пуста. Лишь несколько машин, припаркованных на ночь, стояли вдоль тротуаров. Беверли открыла дверцу и едва не вывалилась из машины. Оторвав пятую точку от сиденья, она лихо поставила правую ногу на подножку, но высокий каблук скользнул по металлу, и девушка едва не пропахала асфальт собственным носом. Удержаться на ногах ей позволило лишь то, что она успела уцепиться за дверную ручку. На несколько секунд она просто зависла в позе потерявшего равновесие конькобежца, а затем, собравшись, все же зашагала к дверям бара, явно прикладывая немалые усилия к тому, чтобы ее длинные ноги шли туда, куда хочется ей, а не самим ногам и особенно – не каждой ноге в отдельности.

– Давай-ка я с тобой прогуляюсь, – сказала Шарлотта.

– Нет! – В голосе Беверли звучало благородное возмущение, почти всегда свойственное пьяным, когда им предлагают помощь и заботу.

Вход в бар был подсвечен снаружи вмонтированными в тротуар светильниками-прожекторами. На мгновение они выхватили из темноты светлые волосы Беверли, ее вишневую рубашку и торчащие из низко сидящих черных облегающих брюк костлявые бока. Большие стеклянные двери раздвинулись при ее приближении, и из-за них донеслись грохот ударных, какие-то электронные аккорды и завывания вокалиста, похожие по тембру на ломающийся голос подростка, стремящегося петь хриплым басом, как морской волк на пенсии, успевший за долгую жизнь прокурить все легкие и проспиртовать всю глотку… Затем двери закрылись. Шарлотта не стала глушить мотор машины. «Что я здесь делаю?… Половина третьего ночи…»

Беверли вернулась неожиданно быстро, хотя и держалась на ногах все так же нетвердо. Открыв дверцу джипа, Беверли обрушила на Шарлотту поток слез, стонов и всхлипов.

– Его… там… нет… – Слово «там» она умудрилась разделить на два длинных, жалобных, пропитанных слезами слога.

– Ну и ладно, это и к лучшему, – сказала Шарлотта, почувствовав едва ли не материнскую жалость к соседке. – Давай, садись, сейчас домой поедем, ты поспишь…

– Нет! Я должна его найти! Он ведь говорил… говорил со мной! Ничего, я знаю, где он живет. Вези меня в Лэпхем. Вези-вези, кому говорю!

Беверли проговорила это таким голосом, что Шарлотта не решилась возразить. Кто ее знает, как поведет себя эта ошалевшая от выпитого и от жалости к себе верзила, если начать ей перечить. Шарлотта решила, что наименьшим злом в такой ситуации будет поездка в общежитие колледжа Лэпхем. Это здание знал весь университет слишком уж буйная была фантазия у работавшего в стиле барокко архитектора, украсившего гигантскими горгульями углы парапета. Дорога по ночным улицам не заняла много времени, и вскоре джип уже замер под резким светом уличных фонарей, с разных точек подсвечивавших эффектно – до безвкусицы – декорированное здание со множеством колонн, арок и барельефов.

На этот раз Шарлотта настояла на том, чтобы сопровождать Беверли. Она не столько волновалась за соседку, сколько не хотела оставаться в неизвестности: сидеть в машине до утра или возвращаться домой.