Джулиан впал в оцепенение, которое, казалось, длилось не менее тридцати секунд – хотя на самом деле такого, конечно, не могло быть. У него только что дым из ушей не шел – даже со стороны было видно, как напряженно работает его мозг, пытаясь сделать менее болезненный выбор между двумя рискованными вариантами: что Николь Устроит Сцену или что Николь Узнает Горькую Правду. В итоге Горькая Правда показалась ему меньшим из двух зол. Понурив голову и уныло ссутулившись, парень открыл наконец дверь и впустил в номер свою официальную спутницу. Николь протолкнулась мимо него, даже не удостоив взглядом. На ней было все то же черное обтягивающее платье. Оно не могло бы выглядеть более мятым, жеваным и пыльным, даже будь этот наряд скомкан в узел, запихнут в самый дальний, никогда не разбирающийся угол кладовки и пролежи он там примерно год. Ее некогда безупречные светлые волосы сейчас больше всего напоминали растрепанную копну соломы, непонятно каким образом оказавшуюся не в хлеву, а на голове у симпатичной девушки. Впрочем, назвать Николь симпатичной в этот момент не решился бы даже самый заядлый врун и дамский угодник: лицо какое-то опухшее, отекшее, из всей косметики на нем сохранились только следы туши для ресниц – в виде полосок, стекших от глаз по скулам. Кожа напоминала цветом могильный камень.
Глория предусмотрительно забралась под одеяло с головой. Поглядев на возвышенность на кровати, Николь процедила сквозь зубы:
– Ну и шлюха же ты, Глория…
Затем, не обращая внимания на шум воды в душе, она распахнула дверь в ванную.
– Ну что там за херня? – послышался из-за занавески голос Хойта. – А, Николь, это ты! Привет, детка! Помыться решила? Давай, прыгай сюда! Хочешь, спинку потру?
– Пошел ты на хрен, Хойт! Кулак намыль и засунь его себе в задницу.
Выйдя из ванной с косметичкой в руках, Николь бросила уничижительный взгляд на Глорию, которая к тому времени убедилась, что прятаться нет смысла: теперь ее глаза, лоб и спутанные темные волосы торчали из-под одеяла.
– Ну пока, мисс Всеобщая Подстилка! – сказала Николь.
С этими словами она ринулась к выходу, однако на миг все же задержалась, чтобы попрощаться с Джулианом, так и стоявшим возле двери с видом побитой собаки. Холодным, даже ледяным голосом она отчеканила:
– Знаешь, Джу, я даже не думала, что ты окажешься таким тупым, жалким, убогим мудаком.
На обратном пути особого веселья в машине не наблюдалось. Заднее сиденье «шевроле» было отдано в единоличное пользование Глории, которая растянулась там и проспала всю дорогу. Вэнс, Крисси и Шарлотта упаковались на втором ряду – Шарлотте досталось место у окна, Крисси посередине, а Вэнс сидел позади Джулиана, который занял переднее пассажирское сиденье. Хойт был за рулем.
Хойт и Джулиан болтали, смеялись, и Шарлотта поневоле узнала много нового о том, как сильно они вчера нажрались, как здорово было после вечеринки у Харрисона, а также о том, что давно им уже не было так хреново с утра, и по глазам как будто кирпичом жахнули. Шарлотта сидела прямо за Хойтом, и ему не стоило бы большого труда ввести ее в курс разговора: например, объяснить, какой человек известен под какой кличкой, или спросить, не нужно ли ей остановиться на ближайшей заправке, чтобы попить или зайти в туалет, или напомнить ей слова песен, которые они с Джулианом время от времени пытались исполнить нестройным дуэтом. Но ничего подобного он не сделал.
Когда они проезжали Мэриленд, Шарлотта, которую впервые в жизни мучила такая напасть, как похмелье, судорожно закашлялась, и Хойт спросил:
– Ты как – в порядке?
Шарлотта промычала в ответ что-то вроде «м-м-м-м» – просто чтобы не оставлять вопрос без ответа, и больше не сказала ничего. А Хойт и не настаивал. Спустя пару часов, остановив машину перед входом в Малый двор кампуса, он повторил тот же вопрос:
– Ты в порядке?
Шарлотта даже не взглянула на него. Она просто вышла из машины со своей парусиновой сумкой. А Хойт не стал переспрашивать.
