— Посмотрите на себя, — скалясь, ответил испанец, смеряя меня с ног до головы оценивающим взглядом, и я сжала челюсти, в попытке удержать зверя на цепи, — Хотите убедить меня в том, что за этой фигуркой и белым личиком скрывается сам дьявол во плоти, подобно мне и другим пиратам? А может, подобно самому Ваасу?
Пират был готов засмеяться вновь, но ему просто не хватало воздуха. Он несколько секунд судорожно глотал остатки кислорода, сжимая рукой окровавленный живот, пока не продолжил.
— Хотите сказать, вы способны на убийства, милочка? Или, может, на пытки? Не обманывайте себя. Мне жаль вас, Mary, о-очень жаль…
— Заткнись! — процедила я, ударяя прикладом по лицу бородатого испанца, чтобы сбить эту противную скалящуюся ухмылку с его губ.
Антонио замолк на несколько секунд, сплевывая густую кровь на пол, а вместе с ней и один из золотых зубов. Тяжело дыша, я выжидала, пока пират вновь обратит на меня взор, хотела увидеть в нем страх, мольбу о пощаде, разочарование в собственных словах обо мне…
— Жалкое размахивание палкой, обезьяна, — процедил он, подняв на меня глаза, и…
В них была все та же гребаная надменная усмешка. Этот ублюдок откровенно смеялся надо мной, растягивая треснувшие губы под разбитым окровавленным носом.
— Обезьяна, которая не достойна даже того, чтобы ее боялись.
Кровь. Кровь от пули в животе, кровь из губы, кровь из носа, пачкающая неопрятную эспаньолку. Зверь чувствовал запах этой крови сквозь едкий дым. И я знала, что моя рука, сжимающая дуло винтовки, уже не сможет сдержать этого зверя на цепи.
И я не собиралась его больше сдерживать.
Ведь такой пожирающей меня изнутри ярости я не испытывала никогда.
— Десять ударов? Да, Тони? — обманчиво тихо спрашиваю я, указывая большим пальцем на свою исполосованную им спину. — Приступим к отсчету…
Тяжело дыша я в последний раз смотрю на лицо моего мучителя, представляя, что будет на нем спустя считанные минуты. Я рычу, хватая дуло винтовки обеими руками, и наношу удар прикладом по лицу Антонио — он падает лицом в грязь, тут же приподнимается на здоровом локте и сплевавет новый сгусток крови, но теперь я не даю пирату времени на то, чтобы отдышаться. Пусть давиться собственной кровью. Пусть задохнется от нее, а не от черного дыма. Я снова рычу и наношу новый удар по его сломанной руке, и тогда Антонио наконец сдавленно стонет.
Я вспоминаю каждый удар кнута, что проходился по мне той ночью, и дышать от гнева становилось все тяжелее. Руки тряслись, но продолжали сжимать ствол. Еще удар, сопровождающийся моим отчаянным криком. Антонио сносит в другую сторону, и он падает прямо на сломанную руку, все так же сдавленно шипя и пуская слюну. В голове раздается его противный смех, которым он сопровождал мои пытки в ту ночь. Но мне вот почему-то не смешно. Я ничего не чувствую, кроме желания бить по самым больным местам этого уебка, вместо того, чтобы нанести удар по его виску или пустить пулю ему в лоб, подарив легкую смерть.
Нет.
Пусть мой обидчик видит, на что я способна. Пусть возьмет свои слова назад. Пусть умирает, долго и мучительно. Пусть станет примером для тех, кто следующим, благодаря причиненной мне боли, окажется на его месте. И предупреждением для тех, кто еще будет гореть желанием причинить мне эту боль…
Я наношу удар за ударом, уже без разбору, куда и который по счету раз. Бегаю мутным взглядом по лицу пирата и не нахожу живого места. Лежа у меня в ногах он не в состоянии даже простонать, только глухо хрипит, еле отхаркивая слюну и кровь.
— Сдохни, сукин сын, — процедила я сорвавшимся голосом и со всей силы нанесла последний, решающий удар.
Я плохо помню, куда он пришелся — Антонио обмяк, уткнувшись лицом в окровавленный пол. Тяжело дыша, я бросила взгляд вокруг. Голова кружилась, в глазах темнело, воздуха катастрофически не хватало. Словно только сейчас я увидела пламя, почувствовала едкий дым. Жарко. Как же жарко…
Моя кожа истекала горячим потом, а дрожащие руки выронили автомат, который с громким стуком приземлился возле моих ног. Вероятно, к чему он мне теперь? На ватных ногах я добежала до железной двери, еле отворила ее и направилась по коридору на выход. Повсюду огонь. Голова ничего не соображала. Я не знала, куда идти. Все было как в тумане. Я не испытывала ничего, вообще ничего: ни облегчения от совершенной мести, ни страха за собственную жизнь, которая могла оборваться в любой момент. Словно все происходящее было сном. Я шла по коридору, прикрывая нос и рот тканью майки, но, скорее, так велели делать остатки разума, нежели вернувшийся ко мне инстинкт самосохранения…
— МАША! Маша! — из конца коридора послышался до боли знакомый голос.
Голос человека, которого я никак не ожидала увидеть здесь. И когда я увидела сквозь дым приближающуюся фигуру Сары, ее яркие, красные волосы, я остановилась, как вкопанная.
