Я погрузилась в воспоминания всего того, что произошло со мной на этом проклятом острове. Со всех сторон раздавались голоса. Ваас, Деннис, Доктор Эрнхард… Сара, Ева, Ника… Я словно находилась в невесомости: смотрела на свое парящее тело со стороны и… Ненавидела то, что вижу.
Сквозь сон мне в последний раз удалось пробиться в реальность. Я приоткрыла сомкнутые, тяжелые веки, все так же наблюдая ярко-оранжевое свечение, падающее от высокого пламени где-то позади. Где-то вдалеке я разглядела расплывчатую мужскую фигуру, до боли похожую на Арэса. Но эта галюцинация так же быстро скрылась в черном едком дыме…
Голова раскалывалась, а тела я словно не чувствовала. Единственное, чем я могла шевелить, были дрожащие руки. Еле приподнявшись на локтях, я почувствововал притупленную боль в районе живота, на который упала. Голова кружилась, все плыло. Я никак не могла сфокусировать взгляд, пока тянулась рукой к животу, пока боль на миг не стала чуть острее, а в ладони не оказался окровавленный осколок, который я с трудом вытащила из своего тела. Когда пришло осознание случившегося, я выронила кусок рамы, судорожно хватаясь за бок и со страхом в глазах наблюдая, как чистая ладонь тут же пачкается в багровой крови. Из-за шокового состояния, в которое впал мой организм, дабы защититься, я почти не чувствовала боли, но это не смогло бы спасти меня от неизбежной смерти от потери крови.
«Вот ты и осталась одна, Маша. Совсем одна… И никто тебя уже не спасет. Ты погибнешь в одиночестве, так и не найдя пристанища для своей потерянной души… Господи, а за что? За что ты однажды послал невинному дитя такую жизнь, такие страдания? Посмотри, в какое чудовище превратилось это повзрослевшее дитя, и какой смертью оно умирает…»
***
В нос ударил до боли знакомый запах одеколона: его бы я узнала, будь вокруг меня хоть тысяча и один другой мужчина. Разлепив тяжелые веки, я встретилась с серым потолком.
«Жива…»
Моя ладонь непроизвольно коснулась живота, и пальцы нащупали под майкой маленькие бугорки, которые раньше я никогда не чувствовала. Я еле приподнялась на локтях, шипя ругательства себе под нос, и приподняла красную майку — моя рана была зашита. Так аккуратно и профессионально, словно чертов хирург поработал, и я завороженно провела пальцами возле покрасневших швов, не смея даже дышать на них. И как горько было осознавать, что этот шрам останется в том самом месте, куда в своем сне я вонзила нож в живот Монтенегро…
Я осмотрелась — комната главаря пиратов. Все такая же затхлая, пустая и темная, но теперь она выглядела еще более одинокой, чем раньше. Словно пират давно перестал следить за каким-никаким порядком… Занавески привычно развевались под слабыми порывами ветра. На улице было уже не темно: скорее всего, раннее утро. С улицы не доносилось ни единого звука, словно все здесь вымерли к чертовой матери, а лагерь служил неким подобием Чернобыля. Шел моросящий дождь, небо было серым и таким же бесконечно пустым…
Из коридора послышались неспешные шаги, и на пороге появился главарь пиратов. Он бросил на меня нечитаемый взгляд, хлопая за собой дверью. Я с ужасом впилась взглядом в кровоподтеки на лице мужчины: возле рассеченной шрамом брови, на скуле и возле губы. Я молча смотрела на пирата, держа руку на зашитой ране, и не знала, что сказать этому человеку…
Мы не виделись две недели. Две мучительные недели, проведенные в омуте непрекращающихся убийств и иллюзии счастья, которой я прикрывала от всех гребаную апатию.
И теперь я вижу его. И все нахлынувшие эмоции смешались в непонятный клубок, который невозможно распутать…
— Чего уставилась, amiga? Лучше помоги блять, — раздраженно бросил Ваас, проходя вглубь комнаты и усаживаясь на кровать, подгибая под себя одно колено, — Эта хуйня в ящике, посмотри, — бросил он, потерев переносицу.
Все его тело было напряжено, а вокруг пирата так и чувствовалась угроза и злоба, привычно исходящие от него. Я аккуратно поднялась с кровати, опуская майку, и принялась рыться в маленьком ящике в столе. Выудив из него, наверное, единственное средство на все случаи жизни в этом затхлом месте, — перекись — и кусок порванной ткани, я обошла кровать, чувствуя, как зашитая рана отдается болью во всем теле.
