— Этого не случится.
— Почему, блядь, нет?
Его взгляд метался по комнате. Он снова принялся возиться с застежкой-молнией.
— Это сложно.
Из всех слов, которые он мог бы сказать, ничто не вывело меня из себя больше, чем эти.
— Это сложно? — Я в ярости шагнул к нему. Это было все, что я мог сделать, чтобы не броситься на него. Не толкнуть его в грудь, пытаясь вытолкать за дверь. —
— Да…
— Только потому, что ты слишком труслив, чтобы все уладить!
Его темные глаза вспыхнули гневом, когда он, наконец, встретился со мной взглядом.
— У меня есть дочь.
— Отлично. Тогда давай об этом поговорим. Давай выясним, что она чувствует. Давай поговорим с ней и выясним, как именно нам нужно с этим справиться. Потому что, если дело в том, чтобы не торопиться и убедиться, что Наоми чувствует себя комфортно, я сделаю все, что для этого потребуется. Но если она — просто предлог для того, чтобы оттолкнуть меня, когда дела пойдут плохо, тогда можешь идти к черту.
— Это не только Наоми.
— Тогда кто? Твой брат? Твоя семья? Что?
— У меня есть жена.
Я отступил на шаг.
— Бывшая жена, ты имеешь в виду.
— Нет. — Он покачал головой. — Я никогда не говорил, что мы разведены.
Мой мир перевернулся. Я упал обратно на узкую двуспальную кровать.
— Но...
— Мы живем раздельно, но по закону мы все еще женаты.
Я вспомнил наши разговоры. Все его упоминания о Елене. Он сказал, что больше не женат, но ни разу не произнес этого слова на букву «Р».
Я рассмеялся. Я ничего не мог с собой поделать. Смех был злым и полным горечи, и выплескивался из меня, как яд из колодца.
— Конечно, у тебя, блядь, есть жена. И дочь. И чертов список причин, по которым ты можешь быть со мной, только когда тебе приспичит.
— Все совсем не так.
— Дерьмо собачье! — И внезапно я разозлился больше, чем когда-либо. Разозлился на него, и на Джонаса, и на череду мужчин, которые были до него, на то, что все они кормили меня своей ложью. Все они говорили мне, что, в конце концов, может быть, позже, может быть, когда-нибудь, они смогут поставить меня на первое место.
Больше всего я злился на себя за то, что всегда принимал их дурацкие оправдания.
— Убирайся, — сказал я ровным голосом. — Возвращайся к своей дочери. И своей жене. И твоей, такой сложной, жизни.
— Ламар...
— Последнее, чего я хочу, это еще больше все усложнить.
Ему потребовалось некоторое время, чтобы ответить.
— Я не хочу вот так уходить.
— Может быть только один выход. И ты закрыл дверь для этого варианта.
— Я бы хотел, чтобы мне не приходилось этого делать, Ламар. Хотел бы я, чтобы у меня был выбор.
— Да, — сказал я, наклоняясь и обхватывая голову руками. — Ты его уже сделал.
Я не мог смотреть на него. Я не мог смириться с тем, во что я себя превратил. Потому что теперь мне стало все так ясно, как я годами занимался проституцией, надеясь, что когда-нибудь это приведет к любви. Я думал, что с ним все может быть по-другому. Я думал, что, может быть, любовь и дружба будут расти вместе с нашей страстью, но теперь я понял, как ужасно ошибался. Я понял, как манипулировал им. Как я давил на него, когда мне следовало подождать. Да, это было то, чего он хотел, но вместо того, чтобы решить проблему словами и помочь ему справиться с этим, я прибег к соблазнению.
— Уходи, — повторил я. И на этот раз он ушел.
Я свернулся калачиком на кровати, жалея, что не могу сдержать слезы, наполнявшие мои глаза. Я услышал громкие голоса в гостиной. Доминик, а затем безошибочно узнаваемый уличный говор Анджело и, наконец, грубоватый голос Джареда, который, несомненно, пытался успокоить их обоих.
Я подавился слезами, разрываясь между горем и смехом при мысли о том, что Анджело и Джаред вступились за меня, онемев от нового осознания:
Где-то в доме хлопнула дверь, выразительный знак препинания в этом чертовски дерьмовом утре.
Нет, Дом мне был не нужен.
Мне все еще было чертовски больно расставаться с ним.
ДОМИНИК
