Я – спящая дверь [litres] полностью

Губы Алеты тронула улыбка понимания. Она уже открыла рот, чтобы сказать: «Конечно же, важнее всего, кто ты есть внутри, добро может проявляться в разных обличьях», но, прежде чем успела это произнести, русалка распахнула свой халат, показывая Алете, какую мягкость она имела в виду: вниз от шеи, на груди с иссиня-черными сосками и на плоском животе, грубая чешуя уступала место светлой, серебристой коже, блестящей и мягкой, как дорогой шелк или брюшко морской камбалы, она тянулась до самого паха, где виднелся пучок темно-оранжевых волос, похожий на клубок мокрых водорослей. Исходивший от кожи крепкий соленый запах смешивался с ароматом ванили.

Русалка прошептала:

– Этими мягкими объятиями наслаждались десятки благодарных моряков со швартовавшихся в порту Вестманнаэйяр судов – со дня, когда мне исполнилось тринадцать, и до тех пор, пока два года спустя не обнаружилось, чем я занималась по ночам в сарае для насадки приманок. Моя мать и вефильский пастырь случайно набрели на меня и трех матросов с «Би́ртингура» – посудины для ловли мойвы из И́сафьорда. После этого меня исключили из общины, и, само собой, никто не задался вопросом, что моей матери и пастырю понадобилось в этом несчастном сарае посреди ночи.

В итоге моим одноклассникам запретили со мной общаться, а учителей перестало волновать, приду я на занятия или нет. Впрочем, на этом этапе и то и другое уже было чистой формальностью.

Вскоре меня выгнали из дома, и я болталась по городу сама по себе с Пасхи до начала лета. Меня приютил у себя местный бомж, живший на улице, но иногда управляющий гостиницей «Хéймаклеттур» разрешал мне прилечь на матрасе у них в котельной, правда, только в обмен на то, что сначала сам ложился на меня. В конце концов, органы опеки отослали меня с Вестманнаэйяр в детский дом под Рейкьявиком, откуда я постоянно сбегáла, используя каждую возможность заполучить в свои объятия мужчин.

После одного из таких побегов меня отправили в городскую больницу, объявив, что мне необходима превентивная аппендэктомия, но, когда я проснулась после операции, обнаружилось, что вместе с аппендиксом мне удалили и матку.

Позже я нашла способ уехать из Исландии и ласкала мужчин в копенгагенской Кристиании, Амстердаме, Танжере и Марселе, но девять лет назад, когда ревматизм меня совсем доконал и стало трудно ходить, я решила вернуться домой…

Алета чертыхнулась, вспоминая рассказ русалки, – уж очень многое было похоже на ее собственный жизненный опыт. Затушив сигарету о край раковины, она бросила окурок в унитаз, встала и опустила рычажок слива. Звучавший в сознании голос женщины постепенно затихал:

– Разве человек не должен умереть там, где появился на свет, где стал тем, кто он есть? Как кумжа…

И тут Алета снова вспомнила о монологе генетика. Подтянув к себе сумку, нашла кассету, вставила в диктофон и перемотала запись до слов:

– Здесь я стал тем, кто я есть…

Закрыв кран, она погрузилась в воду, откинула назад голову, оперлась затылком на край ванны и наслаждалась ощущением того, как под попытки генетика понять самого себя из ее тела улетучивалась усталость. Проникновение в его мысли придавало ей уверенности в себе. Это уравнивало их позиции. Ведь, по сути, Алета для него не существовала. Ему, может, и попадалось ее имя на анкетах, но вряд ли он сам прослушивал записи. Интервью, скорее всего, транскрибировались в текстовые файлы каким-нибудь служащим компании, а голоса Алеты генетик никогда не слышал.

Однако отныне он не будет лишь отдаленным начальством, которое общается с ней через своих помощников. Теперь она знает о нем больше, чем он о ней. И она никогда не вернет ему эту кассету.

На коричневом диване зашевелился Йозеф Лёве. Алета, наклонившись, выпускает ему в лицо струйку сигаретного дыма. Он дергается, стараясь увернуться.

Алета смеется:

– Просыпайся, деревянный мужичок!

– Ну что, возвращаемся к моей истории?

Йозеф растопыривает пальцы и складывает ладони домиком.