Я – спящая дверь [litres] полностью

– Лишь однажды фру Торстейнсон лично спустилась с третьего этажа попросить молока для своей дочери. Как-то, воскресным утром в начале марта, в дверь нашего полуподвала решительно постучали. Я лежал в своей кроватке, которую Лео закатил в тесноватую гостиную, чтобы видеть меня с того места, где он сидел за обеденным столом. Он пил чай с имбирным печеньем и перелистывал нотный сборник, приобретенный им в букинистическом магазине на втором этаже дома по улице Лёйгавегур, и в то утро проигрывал в уме беззвучную сонату «In futurum», сочиненную уроженцем Праги Эрвином Шульгофом. Мы с отцом испуганно встрепенулись, я – от дремоты, Лео – от яростного молчания музыкальной композиции, но, прежде чем он успел встать и ответить на стук, визитер сам впустил себя внутрь. Из прихожей донесся звук шагов, и мгновение спустя в дверях гостиной появилась фру Торстейнсон.

Ее завитые на бигуди волосы покрывала темно-зеленая вуалевая косынка, одета она была в черный халат атласного шелка с повторяющимся узором из японских пагод и пышных облаков, вытканных по ткани еще более темной нитью, на ногах красовались домашние шлепанцы с орехово-коричневыми помпонами и лакированными деревянными каблуками. Пятнадцатимесячная Халлдора Октавия восседала на руках матери, как принцесса на троне, – в бархатном сарафане, с кружевным воротничком и с пустышкой во рту, которую она усердно посасывала с громким прищелкивающим звуком.

Мать с дочерью заполнили дверной проем, будто хотели заблокировать нам выход. Лео вопросительно уставился на женщину. Та на его взгляд не реагировала.

Тянулись секунды.

И до отца наконец дошло, в какой нелепой позе он застрял: на полпути между сидением и стоянием, словно человекообразная обезьяна, делающая в штаны. Он смущенно зарделся, выпрямился, отложил в сторону сборник и прокашлялся.

– Добрый день.

Войдя в гостиную, фру Торстейнсон пробежалась взглядом по скудной обстановке, изучая ее с надлежащей долей безразличия, что можно было истолковать либо как уважение к его частной жизни, либо как предвзятость по отношению к «хламу», который он «натащил в ее дом». Ноты на столе также не ускользнули от ее внимания, и она скороговоркой произнесла:

– Надеюсь, вы не поете в хоре, херра Лёве…

Я лежал с подтянутым под самый подбородок одеялом, ограничивающим обзор комнаты, но сразу почувствовал, как нервничал мой отец в присутствии фру Торстейнсон. Он заикался, оговаривался, путал падежи, произносил исландскую «s» на манер чешской «č», не мог вспомнить самые ходовые слова и строил предложения как попало, тем самым подтверждая все предубеждения женщины относительно дефективности иностранца в ее полуподвале.

– Впрочем, херра Лёве, ваши хоровые занятия меня не касаются…

Фру Торстейнсон заглянула ко мне в кроватку:

– Смотли, Дóла[24], смотли, маленький мальсик!

Она наклонилась вперед, чтобы малышка тоже смогла меня увидеть.

– Маленький мальсик в насем доме? Нась маленький мальсик!

Халлдора Октавия внимательно разглядывала меня, пощелкивая пустышкой. Мать опустила дочь пониже, и я тоже с интересом уставился на нее: один глаз у девчушки был голубым, другой – карим.

Халлдора Октавия на мгновение перестала сосать, ее нижняя челюсть расслабилась, соска скользнула вперед между приоткрытыми губами и выпустила изо рта струйку слюны, которая, устремившись вниз по подбородку, собралась в огромную каплю, оторвалась, шлепнулась мне на лоб и тут же затекла в левый глаз.

Я судорожно сжался и забарахтался, как лежащий на спине жук. Затрясся от испуга. Выдавил из себя дрожащий писк. Забрыкался, сбрасывая одеяло и отфутболивая сдернутые с ног вязаные пинетки.

Фру Торстейнсон потянулась ко мне, чтобы снова укрыть, но остановилась на полпути и отдернула руку. Обернувшись через плечо к Лео, неуверенно топтавшемуся у нее за спиной, обратилась к нему на том же языке, на котором говорила с Халлдорой Октавией:

– У мальсика стлянные больсие пальсики…

И, указав на мои крошечные большие пальцы ног, добавила:

– Или не странные?

Отец, шагнув к кроватке, пристроился рядом с фру Торстейнсон.

Да, действительно, большие пальцы на моих ступнях были не такими, какими должны были быть. Верхние фаланги были искривлены или, скорее, скошены с внешней стороны, будто их с силой примяли к другим пальцам. У Лео перехватило дыхание. Как он мог этого не заметить? Неужели его мальчик лежал так, что маленькие глиняные пальчики упирались в стенки шляпной коробки и деформировались? Или это произошло в то утро, когда он достал сына из коробки, чтобы пробудить к жизни?

Додумать эту мысль до конца у Лео не получилось. Халлдора Октавия, резко дернув головой, с прищелком всосала свою пустышку.

– Позже это характерное быстрое движение головой стало хорошо известно всем исландцам, когда во время финансового кризиса две тысячи восьмого – две тысячи девятого годов Халлдору Октавию назначили на должность временно управляющей Центробанком страны.

Танец