Я – странная петля полностью

Если кобель унюхает суку в течке, у него появятся определенные сильные желания, которые он очень стремительно попытается удовлетворить. Мы очень явно увидим эту стремительность, и если на его пути встанет преграда (например, забор или поводок), нам будет больно отождествлять себя с бедным животным, рабом своих внутренних порывов, ведомым абстрактной силой, которую он совершенно не понимает. Это горькое зрелище – яркий пример желания, но свободно ли оно?

Откуда бы у нас, людей, взялось что-то, превосходящее эту собачью жажду? У нас тоже есть сильные стремления – и в сфере секса, и в более возвышенных сферах жизни, – и когда наши стремления удовлетворены, мы достигаем в некотором роде счастья, но если нам помешали, мы отчаиваемся, как та собака на коротком поводке.

О чем же тогда вся эта болтовня вокруг «свободной воли»? Почему столь многие люди настаивают на этом помпезном прилагательном, зачастую принимая его за венец человеческого великолепия? Что мы получаем, что мы получили бы, если бы слово «свободный» было верным? Если честно, я не знаю. Я вовсе не вижу в этом сложном мире места для «свободы» моей воли.

Я рад иметь волю, или, по крайней мере, я рад, когда она не слишком сильно подавляется живым лабиринтом, которым я стеснен, но я не знаю, каково было бы ощущать свою волю свободной. Что это вообще значит? Что я порой не следую своей воле? С чего бы мне это делать? Чтобы помешать самому себе? Думаю, если бы я хотел себе помешать, я бы принял такое решение – но это случилось бы потому, что я хотел себе помешать, и потому, что мое желание метауровня было сильнее, чем мое обычное желание. Таким образом, я могу решить не брать вторую порцию лапши, даже если я – или, вернее, часть меня – от нее не отказался бы, потому что другая часть меня не хочет, чтобы я набрал вес, и следящая за весом часть, так уж вышло (сегодня вечером), получила больше голосов, чем прожорливая. Если бы она их не получила, она бы проиграла, а мой внутренний обжора победил, и ничего страшного; но в любом случае моя несвободная воля победила бы и я последовал бы за доминирующим в моем мозгу желанием.

Да, конечно, я принимаю решения, и я делаю это, проводя своего рода внутреннее голосование. Количество голосов формирует результат, и, ей-богу, одна из сторон выйдет победителем. Но где в этом всем «свобода»?

Кстати говоря, аналогия с нашим электоральным процессом здесь настолько бросается в глаза, что я должен сказать о ней вслух. Не то чтобы в мозгу проходило своего рода «нейронное голосование» («один нейрон, один голос»); однако на более высоком уровне организации проходит своего рода «голосование среди желаний». Поскольку наше понимание мозга не на той стадии, чтобы я мог точно объяснить это голосование физически, я просто скажу, что это, по сути, «одно желание, n голосов», где n – некий вес, связанный с определенным желанием. Не все веса n идентичны, то есть не все желания родились равными; мозг – не эгалитарное общество!

Подводя итог, наши решения принимаются по аналогии с демократическим голосованием. Наши желания вступают в диалог, принимая в расчет многие внешние факторы, которые играют роль ограничений, или, выражаясь более метафорично, играют роль перегородок в бескрайнем лабиринте жизни, в котором мы заперты. Большая часть жизни невероятно случайна, и мы не имеем контроля над ней. Мы можем желать чего угодно, но большую часть времени наша воля не исполняется.

Наша воля вовсе не свободна, наоборот, она спокойна и стабильна как внутренний гироскоп, и именно стабильность и постоянство нашей несвободной воли делают меня мной и вас – вами, а также сохраняют меня мной и вас – вами. Свободный Вилли – просто еще один голубой горбатый кит.

По ходу книги делая отсылки то тут, то там к забавному предостережению Джеймса Ханекера о «мелкодушных людях», процитированному в Главе 1, я довольно беззаботно упоминал количество ханекеров, содержащихся в разных человеческих душах, но нигде не уточнял, какие черты были бы свойственны высокоханекеровым и низкоханекеровым душам. Воистину, с одного намека на такое различие может разгореться пожар, ведь в нашей культуре есть догма, которая, грубо говоря, утверждает, что все человеческие жизни стоят одинаково.