— Наконец революция докатилась до нашего, Богом забытого в степной глуши, хутора. В нашей жизни особо ничего не поменялось, только добавилось тревоги. Власть в хуторе менялась каждый день. То придут красные, то белые, то какие-то анархисты с черными знамёнами, то банда батьки Куринного, то похожая банда батьки Сирко, и все, кто к нам приходили, собирали сход. Сначала люди ходили, думали, что там скажут что-нибудь хорошее, а потом, как поняли, что всё это ерунда на постном масле, и ходить перестали. Тогда новая власть начала людей сгонять, но люди шли с неохотой, соберутся два десятка человек и это считалось митингом. Смех один, да и только. А вот перед тем, как прийти красным, примерно недели за две, к нашему двору на тачанке подъехал богатей Барабаш и поинтересовался, не продаёт ли Иван своего жеребца, но, получив отрицательный ответ, уехал. А примерно неделей раньше, я проходил около двора зажиточного хуторянина, Устима Коротенка, он как раз загонял во двор с десяток овечек, купленных по дешёвке. То было такое время, одни, уезжая навсегда, всё продавали, а другие, которые считали, что их революция не тронет, покупали и радовались, что досталось просто даром. Загнав их, он принялся складывать вилами только что привезённое сено. В этот самый момент ко двору Устима подъехал на тачанке богатей Барабаш, увидев, чем занимается хозяин, спросил у него: «Что Устим, всё богатеешь?» Коротенко, прекратив работу, подошёл к воротам, где стояла тачанка Барабаша, и держа вилы в руках, ответил ему: «А что не богатеть, Яков Ефимович, когда оно, богатство, само в руки идёт, только успевай, бери его». — «А ты что не слышишь, о чём люди говорят? Не сегодня, так завтра придут красные и всё твоё добро отберут». Хозяин двора, услышав эти слова, схватил вилы наперевес, угрожающе демонстрируя, как он расправится с грабителями, сказал: «Пусть только сунется, любому брюхо пропорю!» Барабаш, посмотрел на него с сожалением и сказал: «Дурак ты, Устим, ты на него с вилами, а он в тебя из нагана, вот и весь разговор». Тачанка уехала дальше, а Коротенко постоял в задумчивости с минуту и снова принялся складывать сено в стог. Прошло ни так много времени, и в хуторе стали появляться войска, то белые, то красные, а ещё всякие банды, хотя они себя называли революционными войсками. Войска белые или красные вели себя более или менее сдержано. Есть, разумеется, всем хотелось, но старались или купить у хуторян продукты или обменять, на что-нибудь. Так сказать, действовали не очень нагло, а анархисты и всякие банды хватали всё, что под руку попадётся: курей, гусей, свиней и прочую живность. Доходило до того что прямо со двора уводили коров или быков. Ну ладно животных брали, это как-то пережить можно, а вот когда молодых парней стали хватать и забирать к себе на службу, тут уж без горя не обошлось.
У тётки Мазепы хотели забрать двух взрослых сыновей, но она их не отдавала, да они и сами не хотели к ним идти, так они взяли и шашками зарубили обоих, а тела их сбросили в колодец. Да зарубали их эти изверги так, чтобы парней ещё живыми бросить в колодец, мол, пусть мучаются и издают из колодца стоны, а другие призывники пусть знают, что с ними будет тоже самое, если откажутся у них служить. Мать, убитая горем, двое суток стояла над колодцем, слышала стоны сыновей, но ничего сделать не могла, так как эти бандиты, поставили у копани часового, с наказом чтобы он никого не пускал, кроме их матери. И мать ничем не могла помочь своим сыновьям только стояла, сгорбившись над колодцем и плакала. Длилось это двое суток, пока этих бандюг не выбили из хутора красные бойцы, и тогда люди с красноармейцами вытащили из копани тела её сыновей и помогли похоронить их. А Мазепыха так сгорбленной и осталась на всю жизнь. Так что, сынок, у нас было не просто. Иван? А что Иван? Он, чтобы занять себя, чем-нибудь, с отцом начал перекрывать крышу сарая, а я им в этом помогал. Работали молча, чувствовалось напряжённая обстановка везде, не только в хуторе, но и в семье. Затем, через несколько дней, боевые действия в нашем хуторе стали затихать, похоже красные белых, а также остальных претендентов на власть, выгнали окончательно и власть взяли в свои руки. Теперь всем стало ясно, что власть будет советская, но какой она будет, никто не знал. О ней говорили всякое, а чему верить, чему нет, неизвестно. В семье на эту тему тоже были волнения. С одной стороны, рассуждал Ефим Васильевич, нам бояться нечего, мы бедняки, а бедняков красные не трогают. С другой же стороны, они могут отобрать корову и коня, а это для семьи будет плохо. Для нас корова — это жизнь. Иван слушал рассуждения отца молча, но как только зашёл разговор о коне он тут же вставил: «Коня я не отдам». Сказал, как отрезал. А дальше добавил: «Сяду на своего красавца, ускачу с ним в степь, и только нас и видели».
