– Этот оказался самым хитрым. Я о нем еще в те годы кое-что слышал. Он сразу, в январе восемьдесят четвертого, лег в госпиталь. У него вдруг и язва открылась, и сердечно-сосудистая недостаточность, и вегетососудистая дистония. Его пистолета ведь так и не нашли. Наверно, Кирилл Воробьев выбросил где-нибудь в лесу. Утрата личного оружия – большое дело. Но как-то удалось это замять, равно как и связи с директором «Столицы» – наверное, не без помощи нашего полковника Любимова, да и других родственников-знакомых Верного и его жены. Короче, уволили его из органов по состоянию здоровья. С женой (насколько я знаю) он скоро разошелся, женился на другой, и новая супруга еще в восемьдесят девятом увезла его в Америку.
– Во как! – воскликнул я.
– Да, неисповедимы пути… Но, говорят, никакой карьеры Верный в США не сделал. Слухи ходили, ни одного дня даже и не работал. Жил на пособие, сейчас получает пенсию по инвалидности, вторая жена его бросила, теперь, говорят, женат в третий раз, живет в Нью-Йорке, на Брайтон-Бич… Но это все сплетни, непроверенная информация… Злые языки – страшнее пистолета, как вы, писатели, говорите.
– Это не «мы» говорим, а Грибоедов. «Нам» бы хоть одну фразу такую, как он, сказать – и помирать не жалко было бы… Значит, про Наташу Рыжову – ничего?
– Про Рыжову – ничего.
– Никаких следов и зацепочек?
– Никаких.
– Посоветуйте – вы же гений сыска! – как ее найти?
– Никак, – отрицательно покачал головой бывший мент. – У вас к этой Наташе какой-то особый интерес, да? Вы с ней были знакомы?
Я только рукой махнул:
– Не имеет значения… Давайте еще по кофе с пирожным?
Полковник довольно погладил себя по животу и процитировал старую присказку:
– Хорошенького понемножку, сказала бабушка, вылезая из-под трамвая…
Когда живешь в одиночестве, самое поганое – это пробуждение. Ты совсем один в большом доме, и только телевизор – твой собеседник. И еще – птицы (чириканье которых все чаще заглушается карканьем ворон). Да соседские собаки начинают истерически взлаивать, когда по дачной улочке кто-то проходит или проезжает машина.
В былые времена я порой специально искал себе женщину на ночь – только чтобы не просыпаться одному. Впрочем, с кем-то рядом просыпаться зачастую оказывалось еще хуже.
Когда увлечен работой – еще ладно, туда-сюда. А когда, как сейчас, занят неизвестно чем?
Я принял душ и – наплевать на утренние пробки! – выехал со двора. Желание
Через два часа я припарковался в зеленом дворике дома номер семь по улице Калараш в городе Люберцы. Я не готовился к разговору со Степанцовой – тем более ее запросто могло не оказаться дома. Я целиком положился на свое вдохновение.
Этим пятиэтажкам на снос, по причине подмосковного месторасположения, надеяться было нечего. И если лет тридцать назад они еще, наверное, казались приличным жильем, то теперь выглядели натуральными трущобами.
Домофон в подъезде, где проживала когдатошняя Наташина подружка, не работал. И слава богу – лучше уж сразу объясниться с ней лицом к лицу.
Я позвонил – женский голос за дверью хрипло осведомился: «Кто?»
– Я от полковника Аристова, Павла Савельевича, – начал я свою импровизацию.
– Это еще кто?
– Он расследовал дело вашей подружки, Натальи Рыжовой. А теперь она опять взялась за старое.
Главное чувство, которое движет женщиной по жизни, – любопытство. Моя визави открыла дверь только потому, что хотела узнать: что опять натворила ее подруга?
Маргарита Сергеевна Степанцова выглядела ужасно. Такое впечатление, что жизнь проехалась по ней всеми своими гусеницами, пронеслась всеми копытами. Лицо – полное, красное, набрякшее, с опухшими подглазьями: словно бы она все последние пятнадцать лет простояла, непрерывно, зимой и летом, на холодном ветру, время от времени выпивая водки. Волосы – немытые, нечесаные, неуложенные, торчащие пуками. Руки – дубленые, обветренные, шершавые даже на вид. И этот запах! Бр-ррр. Смесь вчерашнего алкоголя и сегодняшнего табака.
Рита смерила меня взглядом – а что, еще вполне кондиционный мужчинка – и дернула головой: «Заходи!»
Она провела меня на кухню – видимо, ту же самую, где зимой восемьдесят третьего майор Аристов опрашивал ее как потерпевшую в разбое. Убранство кухни с тех пор, видимо, как минимум единожды поменялось – однако опять уже успело поизноситься. Фырчала посудомоечная машина, на столе одиноко стояли бутылка самой дешевой настойки, рюмка и вазочка с овсяным печеньем. Несмотря на настежь распахнутое окно, ощущалась сигаретная затхлость.
– Чего-нибудь хотите? Чаю, кофе, чего покрепче?
– Спасибо, чаю. Я за рулем.
Хозяйка кивнула, затем мимоходом, словно между делом, налила себе и хватанула рюмку настойки, достала две чашки и разлила чай.
– Что там Наталья? – задала Степанцова главный вопрос. – Вы ее так и не поймали, что ли?