Рина глянула на стоявшую невдалеке Валентину. Та не смотрела на нее – проявляла тактичность. «Тонкий она человек, – подумала Рина. – Тонкий и умный, ты молодец, пап, все правильно. Твоя женщина. И она мне нравится, папа. Ты бы обрадовался, правда? Только случилось все слишком поздно, увы. Ты об этом так и не узнал, папочка. Прости. Прости мой снобизм, мою спесь, мою чудовищную гордыню. Но у меня есть оправдания, точнее, были – без всего этого я бы просто не выжила там, в городе. Обстоятельства определяют, как понимаешь. Ладно, все. Хватит. Нанылась. Потревожила тебя, прости».
Она подошла к Валентине, дотронулась до ее руки, та кивнула.
Шли молча, думая о своих потерях и печалях, о своей жизни.
Обратно ехали бодрее, уже не стесняясь, разговаривали. Только Валентина опять молчала. Рина села рядом с ней и взяла ее за руку. Та тихо, с благодарностью, руку ее пожала. Пальцы у Валентины были холодные.
В дом ввалились шумно, скинули верхнюю одежду и обувь, шумно расселись за стол и, приговаривая и нахваливая хозяйку, с удовольствием стали накладывать еду.
Валентина встала и подняла руку.
– Обождите!
Все остановились и притихли.
– За светлую память нашего Санечки! – сказала Валентина. – Душа его еще бродит, до сороковин будет бродить. А после успокоится. Я точно знаю, попадет мой Санечка в рай! По-другому и быть не может!
Соглашаясь, все закивали.
Валентина строго оглядела гостей.
– Подождите еще минуту. Жизнь мы с ним, с Санечкой моим, прожили честную и хорошую. В ладу и любви. Низкий поклон тебе. – Она посмотрела на его фотографию, под которой стояла рюмка водки, накрытая куском черного хлеба. – И проводили тебя, Санечка, хорошо. Правильно проводили. Все пришли. И Иришка наша приехала! Спи спокойно, мой хороший. И знай, не было женщины счастливее меня. Спасибо тебе.
За столом стояла тишина. Валентина выпила первой, гости потянулись за ней.
Осторожно поставив рюмку на стол, она наконец улыбнулась:
– Кушайте, гости дорогие. Не стесняйтесь. Вот кутья, блины поминальные. И спасибо, что пришли.
Никто и не думал стесняться. За столом пошли разговоры, воспоминания. Говорили про Рининого отца: сначала, дескать, не приняли его – чужой. Пусть не городской, свой, деревенский, а чужой. Незнакомый, а значит, непонятный. Да еще и семью в Москве оставил, а это всегда осуждалось. Ну и Валентине тогда досталось. Осуждали: мужика из семьи увела, ну и завидовали: образованный, тихий. Непьющий. Не то что руку не поднимал – не орал никогда. И вправду, мирно жили, по-людски. Ну а потом его приняли: свой. Ну и Валька молодец – своего счастья не упустила. А была бы у Сани городская жена хорошей, не сбежал бы. На этой фразе, оброненной Леной Бахоткиной, все с испугом посмотрели на Рину.
– Да все нормально, – отозвалась она. – Вы правы, если бы у родителей все было хорошо, папа бы ни за что не ушел. А меня он не бросал, не сомневайтесь. Раз в полгода приезжал и часто звонил.
Все с облегчением выдохнули: слава богу, что не обиделась!
Захмелевшие мужики выходили курить на крыльцо, женщины торопливо убирали со стола и помогали накрывать чай. Все уже посматривали на настенные ходики – дома ждали дела.
После чая и сладких пирогов гости поспешили домой, у порога шумно благодарив и ободряя хозяйку. Осталась только Нинка, домывала на кухне посуду.
Валентина села на диван.
– Устала. Ну все, кажется. Справили. Теперь только сороковины.
Вернулась раскрасневшаяся Нина и предложила «по сто граммов, за упокой и светлую память».
Сели, выпили, Рина быстро захмелела. Ну и пошли разговоры «за жисть».
Нина жаловалась на мужа, Валентина успокаивала ее. Потом над чем-то смеялись, плакали, что-то вспоминали из детства и далекой общей молодости, вспоминали Валентининого деда и Марусю, тетку Клавдию, Нинину мать, Саню, Рининого отца. Перебирали события из жизни. Все у них было общее – детство, юность, молодость, зрелось. Смерть стариков, рождение Нининых детей – лучшая подруга была их крестной.
И тут опьяневшая Нина – а ведь не заметили, как уговорили бутылку водки, – принялась за Рину.
– Чё не рожаешь? Край уже, сколько тебе? Со-орок три? – пропела она. – Ну ничего себе, а? А выглядишь моложе! Поторопись, девка! Останешься ни с чем!
Валентина кивала:
– И правда, Ириш! Рожай. Это я тебе говорю, баба бездетная. У Нинки, – подбородком она кивнула на подругу, – хоть и сволочи дети, а ближе нет. Одна не останется. Будет кому в старости присмотреть.
– От кого рожать? – рассмеялась Рина. – Не от кого! Верите, девушки, вот ни одного кандидата! Ну не искусственное же оплодотворение делать!
– Не, не искусственное, – тут же согласились «девушки», – зачем? От живого мужика надо, от теплого, тогда и ребенок получится хороший, здоровенький!
– Так нету, – веселилась Рина, – живые есть, а вот с теплыми плохо!
– Не тяни, – сурово припечатала Валентина. – Мы с тобой не шутки шутим, все на серьезе.
– А растить его кто будет? – посерьезнела Рина. – Я же одна. Ни мужа, ни родителей. Как поднять? Нет, на няньку, конечно, я заработаю, но это не выход – рожать, чтобы растил чужой человек.
