Нур работает молча, но я замечаю, как ее пальцы дрожат, когда она записывает цифры в блокнот. Она боится? Или просто устала? Ее лицо – как маска, но в нем есть что-то человеческое, что-то, что я могу использовать.
– Ты давно работаешь на него? – спрашиваю, глядя ей в глаза. Мой тон легкий, почти небрежный, но внутри я напряжена, как струна.
Нур замирает, ее карандаш повисает над бумагой.
– Двадцать лет, – отвечает не поднимая глаз. – Служила еще его отцу. Семья Демиров… Они не терпят ошибок.
– И ты никогда не думала уйти? – продолжаю, осторожно, как будто хожу по тонкому льду. – Неужели тебе нравится быть их тенью?
Ее губы сжимаются, но она не отвечает. Вместо этого она тянется за другой лентой, ее движения становятся резче. Я задела что-то, и это дает мне надежду.
Люди Амира – не машины. У них есть страхи, желания, слабости. Я найду их.
Ширин возвращается, неся поднос с хлебом, куском белого сыра, оливками и стаканом чая. Аромат свежего хлеба бьет в нос, и я едва сдерживаю желание схватить его. Голод – как зверь, грызущий изнутри, но я не показываю этого.
Сажусь за стол, медленно отламываю кусок хлеба, кладу в рот, чувствуя, как он тает, наполняя тело теплом. Оливки соленые, сыр мягкий, чай горчит, но это лучше, чем ничего. Я ем, не глядя на женщин, но чувствую их взгляды. Они ждут, что я сломаюсь, что я стану послушной. Они ошибаются.
– Платье будет белым? – спрашиваю, отпивая чай, мой тон пропитан иронией. – Или Амир выберет что-то поярче, чтобы все видели, какой он щедрый?
Ширин краснеет, ее пальцы теребят край платка.
– Господин Демир сказал, что платье должно быть достойным, – отвечает она, запинаясь. – Шелк, жемчуг, вышивка золотом. Как в сказке.
– Сказке? – усмехаюсь, откусывая оливку. – Скорее, как в клетке, украшенной бриллиантами. Передай ему, что я не люблю жемчуг. Пусть выберет что-то попроще. Или он думает, что я мечтаю выглядеть как его трофей?
Нур хмыкает, но быстро прячет это за кашлем. Ширин смотрит на нее, потом на меня, ее глаза полны смятения. Вижу, как она хочет что-то сказать, но не решается.
– Мы просто делаем свою работу, госпожа, – говорит Нур, сворачивая ленту. – Платье будет таким, каким его хочет господин.
– Конечно, – отвечаю, откидываясь на спинку стула. – В этом доме все делают то, что хочет господин. А вы как послушные собаки все исполняете.
Она не отвечает, но ее взгляд становится тяжелее. Ширин начинает складывать ткани, ее руки дрожат. Я допиваю чай, чувствуя, как силы возвращаются, пусть и медленно. Голод отступает, и мой разум становится яснее.
Сопротивление – это не крики и не разбитые подносы. Это игра, где я должна быть умнее, хитрее, терпеливее. Амир хочет сломать меня, но я не дам ему этой радости. Я найду способ. Не сегодня, не завтра, но найду.
Когда женщины уходят, унося свои коробки и ленты, я остаюсь одна. Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к стеклу. Босфор сверкает, как расплавленное золото, и я представляю, как он уносит меня прочь, к свободе.
Амир думает, что поймал меня, но он ошибается. Я – не его добыча.
Смотрю на свое отражение, и оно кажется мне чужим.
Волосы, влажные после сна, спутались, глаза покраснели от слез и усталости, кожа бледная. Ароматом сандала и едва уловимым воска от свечей, казалась было пропитано все кругом. Комната казалась слишком просторной и одновременно тесной, как будто стены медленно сжимались вокруг меня.
Провела пальцами по холодной поверхности мраморного комода, пытаясь унять дрожь в руках. Гнев, страх, боль за Мехмета – все это смешалось в груди, как бурлящий котел, готовый взорваться.
Но я не могла позволить себе взрыва. Нужно быть умнее, хитрее, чем этот дом и его хозяин.
Отвернулась от зеркала, направилась в ванную, решив, что горячий душ смоет хотя бы часть этой тяжести. Дверь ванной, резная, с золотыми узорами, открылась с легким скрипом.
Внутри было так же роскошно, как и везде в этом доме: мозаика на стенах переливалась оттенками лазури и золота, мраморный пол холодил босые ноги, а зеркало над раковиной отражало свет хрустальной люстры.
Включила воду, разделась, шагнула в душевую, пар начал подниматься, окутывая, как дым от кальяна. Горячие струи били по коже, обжигая, но я не отстранилась. Боль напоминала, что я жива, что я все еще могу чувствовать что-то, кроме ярости и отчаяния.
Под струями воды я пыталась собрать мысли в кучу. Моя русская кровь, унаследованная от матери, кричала о бунте, о том, чтобы разбить это зеркало, выломать дверь и бежать, пока Стамбул не останется позади.
Мама всегда говорила, что свобода – это не дар, а право, за которое нужно бороться. Но турецкая половина моего сердца, связанная с отцом, с сестрами, с долгом, шептала о терпении, о том, что я должна выстоять ради них.
Амир держал их жизни в своих руках, как стеклянные шарики, которые он мог раздавить одним движением. Я ненавидела его за это. Ненавидела за то, как его голос, низкий и властный, проникал под кожу, за то, как его взгляд, острый, как лезвие, заставлял мое сердце биться быстрее, чем я могла контролировать.
