Он поднял руку, и я вздрогнула, ожидая удара, но вместо этого его пальцы коснулись моей щеки, легко, почти нежно, как крыло бабочки. Этот жест был таким неожиданным, что я замерла, чувствуя, как кожа горит под его прикосновением.
– Ты красива, когда злишься, – голос был как бархат, но с острыми краями. – Но не испытывай мое терпение, милая Элиф. Я могу быть зверем, как ты говоришь, но я также могу быть тем, кто даст тебе все – защиту, власть, жизнь, о которой ты даже не мечтала. Перестань бороться, и, может быть, ты увидишь, что я не враг.
Отшатнулась, вырывая свое лицо из-под его руки.
Мое дыхание было неровным, а в груди боролись ярость и что-то, чему я не хотела давать имени. Я хотела ударить, вцепиться в его лицо, но в то же время – черт, черт, черт – я не могла отрицать, что его близость будила во мне что-то темное, запретное.
Его прикосновение было как искра, которая могла поджечь все, что я так тщательно строила – мою решимость, мою ненависть, мою свободу.
– Ты не даешь, Амир, ты берешь. Ты отбираешь жизни, свободу, все. И если ты думаешь, что я стану твоей игрушкой, ты не знаешь меня. Я скорее сожгу этот дом дотла, чем стану твоей куклой.
Он рассмеялся – тихо, но этот смех был как раскат грома, от которого стены задрожали. Сделал шаг, теперь между нами не осталось пространства. Его грудь почти касалась моей, я чувствовала жар его тела, дыхание, власть.
Мое тело предало меня, сердце билось так громко, что я боялась, он услышит. Я хотела оттолкнуть его, но руки замерли, словно скованные невидимыми оковами.
– Сожги, я буду этого ждать, я хочу этого огня, – голос был как вызов, как приглашение к игре, который я не могла выиграть. – Но знай, Элиф, я буду тем, кто разожжет этот огонь. И мы оба сгорим в нем. И поверь, совсем скоро ты будешь кричать и стонать подо мной, а потом, придет время, когда ты будешь готова отдать свою жизнь за меня.
Что? Что он такое говорит? Он совсем спятил?
Амир наклонился, и на миг я подумала, что он поцелует меня. Напряглась, готовое к борьбе, но в то же время, я… я… хотела этого. Хотела почувствовать его губы, силу, его ярость. Но он остановился, его лицо было так близко, что я видела каждую черточку в его глазах, каждую искру, которая обещала разрушение.
– Не испытывай меня, Элиф, – дыхание обожгло мою кожу. – Потому что я всегда получаю то, что хочу.
Отступил, воздух вернулся в легкие, но ноги дрожали. Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он делал со мной, за то, что его слова, прикосновения будили во мне что-то, что я не могла контролировать.
– Мы еще не закончили, – сказал, поворачиваясь к двери. – Но запомни мои правила. Нарушишь их – и узнаешь, что такое настоящий зверь.
Амир вышел, оставив меня в кабинете, где запах кедра и виски все еще висел в воздухе, как напоминание о его власти. Я опустилась в кресло, чувствуя, как дрожат руки.
Моя попытка заручиться поддержкой Хадидже была ошибкой – она предала меня, как я должна была предвидеть. Амир был не просто человеком, он был центром этого мира, и все – даже его мать – подчинялись ему.
Нужно найти Юсуфа, я уверена, он знает тайны этого дома.
Амир думает, что он царь и бог, но я покажу ему, что даже боги падают, если найти их слабость.
Здание на берегу Босфора, сверкало стеклом и мрамором, как алмаз, ограненный для того, чтобы ослеплять. Люстры из хрусталя отбрасывали мягкие блики на стены, украшенные тонкой резьбой, напоминающей узоры османских дворцов, но с налетом европейской сдержанности.
Столы были накрыты белоснежными скатертями, на которых искрились серебряные приборы и хрустальные бокалы. В воздухе витал аромат розовой воды, смешанный с тонким запахом трюфелей и жареного ягненка.
Этот ресторан, один из многих в империи Амира, был сценой, где он разыгрывал спектакль своей респектабельности. Но я видела за этой декорацией правду – его мир был построен на крови, и никакие хрустальные люстры не могли скрыть этого.
Сегодня был вечер помолвки.
Моего обручения с Амиром Ахметоглу Демиром.
Турецкие традиции, пропитанные вековой историей, смешались здесь с холодным лоском современности. Я была одета в платье, выбранное не мной, а Хадидже-ханым – длинное, цвета слоновой кости, с тонкой вышивкой из золотых нитей, струящееся, как воды Босфора под луной.
Поверх платья – шелковый пояс, украшенный жемчугом, символизирующий чистоту и преданность, которые я должна была воплощать. Волосы были уложены в сложную прическу, с несколькими прядями, обрамляющими лицо, и золотой заколкой в виде полумесяца.
Я чувствовала себя актрисой, загнанной в роль, которую не выбирала, а браслет от Амира, тот самый, с рубинами, жал запястье, как напоминание о его цепях.
Зал был полон. Сливки Стамбула политики с вымученными улыбками, бизнесмены, чьи костюмы стоили больше, чем годовая зарплата врача, и кинозвезды, чьи лица я видела на афишах в центре города. Все собрались, чтобы засвидетельствовать триумф Амира.
