– Отец бросил ее в озеро, «спас» и сказал всем, что она хотела покончить жизнь самоубийством. Мама впала в истерику. Никто не позаботился о том, чтобы поискать свидетельства против него. И тогда я стал выполнять любые работы. Работаю по ночам, где только могу, и посылаю к черту законы о труде несовершеннолетних. Я заберу ее оттуда в мае, когда мне исполнится восемнадцать, и поэтому мне нужны деньги… чтобы ей было на что жить. Папаша не даст маме ничего, а я не могу позволить, чтобы она вернулась в тот дом.
Майлз внезапно умолк – он смотрел куда-то слева от моей головы. Мне стало ужасно паршиво – так бывает, когда узнаешь о ком-то гораздо больше, чем думал, что узнаешь о нем за всю жизнь.
– И. И ты…
– Я еще не закончил, – огрызнулся он. – Иногда мне очень трудно понять какие-то вещи. Чувства. Эмоции. Я не понимаю, почему люди огорчаются из-за какой-то ерунды, почему Такер не хочет стать значительнее, чем он есть, и я до сих пор не понял, почему ты поцеловала меня.
Ну да. Я тогда чуть не сдохла.
– Ты слышала когда-нибудь термин алекситимия? – спросил он.
Я помотала головой.
– Он переводится как «без слов для чувств». Но суть не только в этом. Это почти психическое заболевание со своего рода шкалой. Чем выше твой результат, тем труднее тебе понимать эмоции и все такое. Моя цифра не самая высокая, но и не самая низкая.
– Ох.
– Да. Так что прости меня, если я иногда становлюсь бесчувственным. Или, даже не знаю, начинаю обороняться непонятно от кого и почему. Но большую часть времени я просто растерян и, как это ни странно, смущен.
– И все это значит, что тебя совершенно не заботят люди, которым ты наносишь вред, выполняя свою работу?
– Я не социопат; мне просто нужно время, чтобы врубиться. Я неплохо отключаю чувство вины, когда мне это нужно. И не могу остановиться. Это легкие деньги, я ни с кем не связан какими-то обязательствами и чувствую себя… в безопасности.
– Как это?
– Я хочу сказать, когда я делаю чью-то грязную работу и все меня боятся, мне спокойно. Я контролирую, чего и с кем происходит.
– Что, – поправила я, и, к моему удивлению, Майлз улыбнулся:
– Правильно. Что.
Мне показалось, улыбнулся он не только потому, что я исправила его грамматическую ошибку. И задумалась над тем, говорил ли он все это кому-то еще о его матери в Гошене и конкретно о том, как он планирует забрать ее оттуда, хотя живет вместе с отцом. И стала гадать, что он будет делать, если его слабенькая диктатура над школой потерпит крах.
Я снова посмотрела на шкаф с наградами. Фотография Скарлет вскрикнула, взывая ко мне.
– Возможно, я знаю кое-что о том, что происходит с Селией, – наконец сказала я. И поведала ему все, что мне было известно о девушке, ее матери, МакКое, Скарлет и табло. О том, как Такер помогал собирать информацию обо всем этом, но в конце концов мы зашли в тупик.
– Я знаю, МакКой тебя не любит, а Селия любит, – добавила я. – И это… беспокоит меня. Мне кажется, они оба очень неуравновешенны. Директору требуется помощь психиатра, но, держу пари, он не станет обращаться к нему. Может, он даже ничего такого о себе и не думает. И я понимаю, что все это выглядит так, будто я сумасшедшая девочка, сочиняющая бредовые истории, и тебе нет смысла прислушиваться ко мне, но если ты можешь сделать мне одолжение, то… будь осторожен.
Он в недоумении посмотрел на меня. Моргнул.
Затем кивнул и сказал:
– О'кей. Я буду осторожен.
Второе временное исключение Селии из школы объявлено не было, но его подробности оказались известны всем. Благодаря адвокату ее отца (и непредсказуемому вмешательству самого Сатаны, потому что кто еще пришел бы ей на помощь?) Селия не была исключена окончательно и бесповоротно. Хорошей новостью оказалось то, что она не будет ходить на занятия до конца семестра. Однако была и плохая новость: до окончания семестра оставалось всего десять дней. И весь клуб предвидел другие нерадужные новости, до которых пока было еще далеко: когда начнется новый семестр, Селия вернется в школу и займется общественно полезной деятельностью.
Единственной персоной, которой, казалось, не нравились ни хорошие новости, ни плохие, был директор МакКой, он лишь стал более вспыльчивым и раздражительным после ухода Селии. Его утренние объявления стали короткими и резкими, и он ничего не говорил о табло. В полуденные часы его можно было часто видеть у спортивного зала, наблюдающего за работой клуба. Я знала, что Майлз большой мальчик, который может сам о себе позаботиться, но моя отточенная, отшлифованная паранойя окончательно разыгралась как раз в эти дни.
