Я тебя выдумала полностью

– Ты такой тощий, понять не могу, почему еще не посинел, – сказала я, прислонившись к кабине и держа в руке сэндвич. Майлз уже умял половину жареной картошки – малыш вполне мог питаться как следует, если перед ним была еда.

– Это из-за куртки, – ответил он между двумя дольками картофеля. – Она ужасно теплая.

– Где ты ее раздобыл?

– Мой Опа – опять прошу прощения – дедушка – привез ее со Второй мировой. Он был летчиком. – Майлз откусил от своего сэндвича. – Мы жили с ним в Германии. Перед смертью он отдал мне несколько своих вещей. Униформу и старые газеты, медали, всякое-разное.

– Значит, после войны он остался в Германии?

– Ты о чем?

– Он не вернулся в Америку. Ему там понравилось или что?

Майлз в недоумении смотрел на меня в течение секунды, а затем рассмеялся:

– А, ты подумала… Нет-нет, Опа не служил в ВВС США. Он был в Люфтваффе.

Все тепло вытекло из моего тела.

– Ну почему ты так шокирована? Я же говорил тебе, что он был немцем.

– Но это американская куртка.

– Да, он получил ее от одного американского пилота, – ответил Майлз и добавил, глядя на мое ужасающее выражение лица: – Что? Он не убивал того парня. Они были друзьями! Почему ты теряешь самообладание, слыша такие вещи; ты же матерый историк – и должна понимать, что далеко не все нацисты хотели быть нацистами.

Я это знала. Ооо, я это знала. Но страх перед ними от этого не становился меньше.

– Ты полюбила бы Опу. Он был очень открытым человеком.

– Так вот почему все в школе зовут тебя нацистом?

– Нет. Никто не знает об Опе. Они зовут меня так, потому что, когда я пошел в эту школу, у меня все еще был акцент. Я любил говорить по-немецки, а когда я начал выполнять поручения, они решили, что это прозвище будет мне в самый раз. Спустя какое-то время оно ко мне прилипло.

– Ооо. – Я склонила свое горящее лицо над картошкой фри. – Значит, вот оно как. Тогда почему вы, ребята, вернулись в Штаты? Я не поняла этого из разговора с твоей мамой.

Майлз захватил губами сэндвич.

– Кливленд. Он забросал ее письмами, пытаясь уговорить вернуться. Я знаю, она хотела этого, но Опа постарался, чтобы мама не забывала, почему уехала. А когда он умер, это стало прекрасным предлогом для того, чтобы исполнилось желание Кливленда. – Он прищурил глаза. – О чем она говорила с тобой?

– А?

– Когда я был в туалете. Что моя мама сказала тебе?

– Ничего особенного. Обычный материнский разговор.

Майлз взглянул на меня так, будто ему уже обо всем известно и он не станет задавать тот же вопрос во второй раз.

– Она спрашивала, хорошо ли ты учишься. Что о тебе думают люди… есть ли у тебя друзья… счастлив ли ты…

Майлз смотрел на сэндвич и ждал.

– И я, знаешь ли, сказала ей…

– Что ты ей сказала?

– Правду. Неужели ты думаешь, я стала бы лгать твоей матери?

– Нет, но что ты имеешь в виду под «правдой»?

– Это довольно легко, – сказала я в раздражении. – Люди считают тебя засранцем…

Майлз саркастически фыркнул.

– …потому что не знают тебя, а ты не позволяешь им узнать. И я сказала: да, у тебя есть друзья…

Он усмехнулся:

– И кто же это? Я так полагаю, что вся школа ненавидит меня.

– А клуб? Люди, с которыми ты постоянно общаешься? С которыми ты разговариваешь?

– Понятия не имею, с какой планеты ты к нам свалилась, но они мне не друзья. Когда-нибудь замечала, как они меня зовут? Даже Джетта называет меня «mein Chef». Я просто человек, который имеет право им приказывать.

– Ты издеваешься? – Мне хотелось рассмеяться и одновременно влепить ему смачную пощечину. – Как ты смеешь говорить, будто они тебе не друзья? Ты отрицаешь это, чтобы ни к кому не привязываться? Ты… Я не знаю… Ты вообще не хочешь друзей? Даже я их хочу!

Он запихал остаток сэндвича с цыпленком в рот и сидел, уставившись на дорогу, пока жевал. Остаток нашей трапезы прошел мирно: я думала над тем, почему кто-либо, даже он, может не хотеть иметь друзей, а Майлз не отрывал глаз от дороги, и огни шоссе отражались в его очках. Мы в молчании убрали за собой, в молчании засунули мусор в первую попавшуюся урну и в молчании забрались обратно в кабину.

А когда Майлз стал заводить мотор, тот издал лишь слабый беспомощный звук.

– Кажется, что-то не так, – сказала я.

– Да что ты говоришь? – бросил на меня саркастический взгляд Майлз. Он снова повернул ключ в зажигании. Щелк. Щелк. Щелк. Он несколько минут смотрел на приборную панель, еще раз попытался включить зажигание, а затем вышел из кабины и открыл капот.

Это не на самом деле. Холод пробрался мне под куртку. Мне не хотелось застрять здесь с Майлзом Рихтером посреди пустоты, ночью. Тебе снится удивительно ясный сон, скоро ты проснешься, и все будет хорошо.

– Не имею ни малейшего понятия, что не так, – глухо сказал Майлз. Я тоже вылезла из кабины и плечом отодвинула его от грузовика.

– Дай-ка я… – Я внимательно осмотрела мотор, пытаясь припомнить, чему учил меня папа, когда дело касалось машин. И тоже ничего не обнаружила.