Мы гурьбой провожали его. Он со своей корзинкой, мы налегке. Нужно было перейти разлившийся ручей. Когда подошли к реке, оказалось, что мостик, который был перекинут с берега на берег, снесло высокой водой.
Саня Чугунка, как наиболее опытный, подсказал решение:
— Я принесу жердь, перекинем на другой берег, подержим конец, и ты, Иванушка, пройдешь.
Иванушка радостно согласился. Видимо, уж очень хотелось ему домой.
Саня Чугунка принес огромную жердь, перекинул ее с берега на берег. Сам взялся за комель, прочно укрепил его в протаявшей земле и подал команду. Иванушка-дурачок встал обеими ногами на жердь и сделал два неуверенных шага. Потом, успокоившись, пошел неторопливо и твердо. Когда он вышел на середину жерди и оказался над самым глубоким местом разлива, Саня Чугунка легко стронул комель жерди с места, и он пополз по скользкой глинистой земле.
Иванушка-дурачок отчаянно вскрикнул и мешком свалился в воду. Оказавшись в бурном и грязном потоке, он схватился за жердь обеими руками. Корзина с яйцами, подхваченная водой, быстро поплыла по течению, как щепка, поворачиваясь к нам то одним, то другим боком. Саня Чугунка бросился в воду, схватил ее и, торжествуя, выбрался на сухое место. Иванушка неистово кричал, призывая на помощь. Мы схватились за комель и стали со всей силой вытягивать из воды жердь и вцепившегося в нее обезумевшего Иванушку.
— Вот ведь горечь какая. Как топор с топорищем, чуть на дно не пошел, — говорил Иванушка у костра, который быстро развел Саня Чугунка.
Мы сидели веселые, оживлённые, разбивали ударами по лбу яйца и выпивали их. Был пир на весь мир. Иванушка-дурачок вытаскивал яйца из корзины, подавал их нам и оживленно говорил:
— Нате, ешьте, ешьте, все, все до единого. Спасители мои, угодники боговы. Без вас лежать бы мне в Лебедке на самом дне. А вода-то ключевая. Когда упал, страху набрался. Да и кажный на моем месте небось. Страшно подумать. Слышите, как река-то дурит? Посмотрите, вода-то заживает да заживает все.
Мы смотрели на реку и видели, как вода все шла и шла на прибыль. Водополица… Красота-то какая! Вот и ростепели дождались и вешний разлив наступил.
Где-то под вечер уже заметили, что вода дрогнула и остановилась. Скоро, значит, западать будет, убывать начнет.
— Ну вот, — сказал Иванушка-дурачок, — и река вскупалась. Вскрылась, взломала лед, да и прошла. Вот ведь время-то че делает. А мне и домой пора. Робенок, че ли? Лошадь все равно не найду.
Иванушка взял пустую корзину, зябко отряхнулся и перекрестился.
— Через Конкинцы попробую. Может, там мост не унесло. Даст бог, к ночи до бабы доберусь. Плохо только, река вскрылась в постный день — коровы недойные будут.
И ушел, жалкий, старый, озабоченный.
Иванушка ушел от нас с убеждением, что мы спасли его.
Много лет прошло с тех пор. А я и сейчас отчетливо вижу одну и ту же картину, которая навечно врезалась в мою память.
Стоят в лощине голые березы и наводят скуку. Поля покрыты мутным туманом. Оставшийся зимник обозначен размокшим конским навозом. В тумане эта подтаявшая дорога почему-то видна особенно отчетливо и ярко. Теплый ветер тянет от деревни. Оттуда пахнет только что испеченным хлебом. Иванушка-дурачок уныло бредет по деревне, обходя лужи и весеннюю грязь. Иногда он останавливается на сухих местах, куда зимой бабы выбрасывали золу из печек. Останавливается, чтобы обсушить мокрые обутки свои. От завалинок идет пар, они будто тлеют и дымятся. Иванушка-дурачок робко обходит собак, там и сям лежащих около домов. Собаки лениво жмурятся и нехотя тявкают. В избах темнеет, и вскоре в деревне становится туманно и тихо. Какой-то беззаботный петух вдруг ни с того ни с сего поет; видимо, оживление природы приходит и к нему, поэтому он и решается воспеть весну еще не устоявшимся, хриплым, срывающимся голосом. Куры дружно поддерживают его своими согласными криками на разные лады — кто как может. От костра и от весны становится тепло. От большого числа съеденных яиц внутри, в животе, в сердце, в голове, в руках и ногах, разливаются сладкая дрема и счастливая беззаботная детская лень.
Круглолицый и широкогрудый Сережа Содомовский был здоровый, крепкий и веселый гуляка.
Одно время его подсылали свататься к Авдотье-Мишихе, когда она овдовела, а потом к Афанасье, дочери учителя Сергея Аверкиевича, когда она еще была молодой.
Авдотья замуж за него не пошла, зато бабам без всякого стеснения рассказывала:
— Если бы ему разума хоть на копейку, а мужик-то он — я те дам. У него разум-то весь в эту силу ушел. Мой-то что был — робенок. А этот дурачок мужик стоящий. С ним на ночь-то на волосок не соснешь.
И правда, соседи видели, как Сережа Содомовский выходил по утрам от Авдотьи-Мишихи. Сам Сережа Содомовский говорил мужикам:
— Женюсь на Авдотье. А че? Баба она здоровая, и кормит больно сладко.
Авдотью бабы отговаривали:
— Че ты, с ума сошла, за дурака-то выходить? Ты погляди на него. Он как бабу увидит, так будто жеребец чалый.
