И в самом деле, стоило ему близко увидеть женщину, как он останавливался, открывал рот, ворочал языком во рту и пускал слюну, глупо улыбаясь и издавая какие-то животные похотливые звуки. Скудость мысли удерживала Сережу Содомовского от разговора с женщиной, к которой его неудержимо влекли порывы страсти.
Когда Авдотья перестала пускать его к себе, он ее решение принял спокойно.
— У меня в Симахах баба есть, — говорил он мужикам, — так она кормит еще слаще.
Так они и разошлись. Авдотья хвалилась своим решением, но удержаться от желания побыть с мужиком не могла. Поэтому у колодца то и дело вспыхивали ссоры и потасовки Авдотьи с какой-нибудь бабой, которая не без основания ревновала своего мужика к вдове. В порыве откровенности Авдотья говорила бабам:
— Больно вы уж за мужиков-то за своих держитесь. А куда они, голодные да усталые? Да они все одного Сережи Содомовского не стоят, мужики-то ваши.
Потом она вспоминала о нем:
— Ох, если бы не стыд да не срам, дак рази бы я его отпустила! Не мужик, а золото. Вот че, бабы вы глупые, деревенские.
Сватался Сережа и к Афанасье, дочери учителя нашего Сергея Аверкиевича. Мачеха уж очень хотела сбагрить ее на сторону.
— Наша-то ведь тоже дура. Вот они бы и сошлись, как два лаптя, — говорила она соседям.
Афанасья плакала:
— Как я, матушка, с чужим мужиком да в постель ложиться буду? Ты-то с батюшкой моим, тебе-то хорошо. А это мужик чужой.
— Дак ведь и он будет тебе родной да близкий.
Но Афанасья рыдала, а Сережа Содомовский посмотрел на нее и сказал:
— Ну ее к лешему, дурочку экую. Я у нее голодный помру.
Соседи говорили об этом:
— Гли-ко, дурак, а все понимает.
И эта свадьба расстроилась.
Сережа Содомовский был ровесник Ивана, моего старшего брата. Потом он стал ровесником Василия, моего среднего брата. А потом как-то незаметно превратился в моего ровесника. Он был прямодушен, ни на кого не обижался, хотя и говорят, что с дураком не сладишь и вчетвером. Он умел петь и плясать. Бывало, встанет в круг и начнет губами наигрывать, имитируя звуки гармошки, и в то же время напевает:
— Ута, ут, ута, ут, содомовски ребята хороши…
Играет, поет и пляшет. Потом остановится, переведет дух, спросит:
— А накормите?
Мы киваем, и он продолжает весело, с воодушевлением играть, петь и плясать.
Иногда мы устраивали ему проверку. Обычно кто-нибудь спрашивал:
— А правда, Сергей, что Афанасья потому за тебя замуж не пошла, что у тебя бородавка под носом?
Сережа молчит.
— Ну что? — торопят его.
— А накормите?
— Накормим.
— Дак о чем спрашиваешь-то?
— Правда ли, что Афанасья из-за бородавки замуж за тебя не пошла?
— Бородавка телу прибавка, — лаконично отвечает Сережа и широко улыбается.
Иногда он проявляет упрямство и не торопится отвечать. Требует ясно и четко:
— А сначала поесть дайте.
— А ты когда поешь, так и говорить с нами не будешь.
— Буду.
— Побожись.
— Вот тебе крест и святая икона. Поем, тогда все расскажу.
Его кормят кто чем. Он ест с аппетитом, долго, показывая всем неприкрытое удовлетворение от поедаемой пищи. При этом громко чавкает, крошки летят в разные стороны. Но вот поел, перекрестился.
— Эх, сейчас бы выпить чего-ничего.
Кто-то набирает воды в фуражку прямо из лужи, приносит ему как драгоценный дар. Он с радостью берет и начинает пить, долго и основательно, пока в фуражке не остается ни одной капли. Потом аккуратно расправляет фуражку и плотно надевает ее на голову хозяина, причем говорит всегда одно и то же:
— Надень шапку-то, вши расползутся.
Хозяин шапки ревет, а Сережа Содомовский смеется так радостно и по-доброму, что и обижаться нельзя.
— Ну так как же насчет бородавки-то?
— Завтра отвечу, — говорит он.
— Ты что-то, Сережа, возгордился больно, — говорят ему ребята постарше. — Мотри, спесь-то собьем с тебя.
Но никто не смел обидеть Сережу действием — все отчетливо представляли силу его кулаков и неукротимость в драке.
Иногда, бывало, Иванушка-дурачок встречался с Сережей Содомовским. Как говорят, дурак с дураком сходились, друг на друга дивились. Как правило, их встречи заканчивались потасовками. Драка всегда шла в ущерб Иванушке: Сережа, молодой, здоровый, жестоко колотил его. Когда спрашивали, за что, он неуверенно отвечал:
— А пусть в мою епархию не заходит. Еще зайдет раз, убью и по Лебедке в Большой Перелаз пущу. Пускай плывет, там как раз кладбище на берегу. Баское больно.
А пока Сережа избивал Иванушку, отбирал у него все съестные запасы, перекладывал в свою котомку или съедал. Иванушка плакал и сквозь слезы пытался убедить нас, что Сережа Содомовский вовсе не дурачок:
— Он умный, не верьте ему. Знает, где хлеб, где мякина.
Он старался убедить нас в том, что Сережу надо исключить из числа нищих дурачков, что тот не имеет права на милостыню как нищий, ибо ни во что не верит — ни в бога, ни в черта — и умен, как собака. И мы видели, что дурак на дурака не походит.
Сережа Содомовский и сытый, и голодный все одним голосом пел. Он постоянно думал только о том, где бы поесть и что бы украсть.
— Где ворота бороной запирают, — говорил он, улыбаясь во весь рот, — там и покормят.
