Тот стоит и раздумывает, как половчее взять. Мы видим, что и у него, как у быка, глаза наливаются кровью.
— Ну что? — торжествующе спрашивает сосед. — Вода близко, да ходить склизко? Вишь, как у него слюна-то вожжой пошла?
Видя, что назревает драка, к мужикам подходит отец. «Зять» говорит ему, улыбаясь:
— Ты погляди, Егор Ефимович, че эта облезьяна-то под ногами ошивается? Я ведь ее ненароком раздавлю. — При этом он толкает мужика-соседа в грудь, тот от толчка садится на лавку. «Зять» указывает на него: — Детей сиротами сделаю.
Мужик вскакивает и бьет «зятя» в подбородок так, что слышно, как у того стучат зубы.
Отец суров. Он встает между мужиками. Теперь уже «зять» рвется в драку, но отец говорит ему:
— Ты меня слышишь?
— Слышу, — отвечает тот покорно.
— Можешь меня уважить?
— Могу.
— Ну так знай: не дело пьяной бабе коров доить.
«Зять» обнимает отца. Мужик тоже подбирается к нему, но уже под левую руку. Мир обеспечен. Отец говорит:
— Все. Концы в воду и пузыри вверх.
Еще раз все трое обнимаются. Ну, вечный мир до первой драки. Мужик садится на лавку, засыпает и вскоре падает с лавки на пол и устраивается рядом с «тестем» на соломе. А «зять», выходя из избы, забывает нагнуться и больно ударяется головой о верхний косяк двери, да так, что изба сотрясается. Ну и здоров же «зять»!
Я уже тогда понимал, что даже в этой пьяной компании картежников равенства не было, хотя в ней не было ни одного богатого мужика и достатки были ограничены только самым необходимым для того, чтобы не умереть с голода. Одни чувствовали себя хозяевами — их почитали все, — другие были как бы пониже — к ним и внимание было иное, и уважения такого они не удостаивались.
Отца моего боялись. Как только назревала драка, он лез в самую гущу, чтобы разнять драчунов и восстановить мир. С ним никто на ссору или на драку не шел, любой уступал. Все знали, что Егор Перелазов не только напоит, но и вытрезвит.
И в праздники все обычно заканчивалось драками.
В избе драка — народ у ворот глазеет, а самые любопытные внутрь протискиваются, хотя риск большой. А когда на улице, то вход бесплатный. Часто вся деревня сбегается посмотреть. Окружают дерущихся, поддерживают, подзадоривают, воодушевляют репликами и насмешками. Каждый, наблюдая со стороны и находясь в безопасности, считает, что он дрался бы не в пример лучше.
Драка разгорается, постепенно втягивая в себя посторонних. И вот люди становятся животными. А куда деваются люди? Нет, это уже скот. Трещат кости, льется кровь, слышатся крики и мат. Женщины и дети плачут. Пошли в ход палки и оглобли. Уже и мой отец, всегда строгий и неторопливый, молотит кого-то и тоже похож на зверя с вытаращенными глазами и сжатыми, оскаленными зубами — пожалуй, даже страшнее всех.
То и дело раздается по деревне крик:
— Спасите! Совсем забили человека! Зарезали!
Да, в пьяной драке побьют — не воз навьют. А наутро разговоров на целый день. Кого ни послушаешь, у всех голова болит. Мы с Санькой не понимаем их.
— Коли так башка болит, то зачем пьют? — спрашиваем мы друг друга.
— Дак, видно, сладко больно.
Как-то даже попробовали, отпили из ковша самогонки — обоих вырвало.
Отец ходит по избе и причитает, — видно, и его допекло:
— Голова ладно, голова пройдет. А что с брюхом-то делается — будто кто на колесах ездит! Ну, чтобы я да еще напился!
Мама говорит:
— Войди ты в себя-то, Егор, опомнись! Ты как Митроша Косой — где подадут, там и напьется.
Такие сравнения отец переживает с особой обидой:
— Ну что накинулась? Ну выпил, а уж с Митрошей сравнила.
— Дак ведь ты посмотри на себя — совсем вполглаза глядишь.
— Ну ладно, — отец пытается подобрать ключи к маме, — дай чего-нибудь поправиться.
— Вожжи, что ли, али чересседельник?
— За что вожжи-то? Плесни чего-нибудь в ковшик-то.
— Вчерась, поди, не захлебнулся еще?
Мама неумолима. Единственное спасение отца — кто-нибудь чужой в доме появится. Тогда и отец преображается совсем, оживает — не узнать человека.
— А-а-а, кум! — восклицает он радостно. — Входи-входи!
Кум входит виновато. Глаза красные, походка неуверенная, не раздевается, только шапку робко снимает и крестится на иконы, озираясь по сторонам, — видно, как и отец, мамы или бабки Парашкевы боится.
Сначала сидят, новостями обмениваются:
— В Содомовцах Вася Шаляпин, знаешь, безногий, до белой горячки, до помешательства, говорят, допился. Чуть бабу свою не зарезал.
— Знаю я этого Васю безногого, — говорит мама. — Тоже пьяница.
И смотрит выразительно на мужиков, а те сидят присмиревшие и следят за каждым ее движением.
— Руки у него золотые, — говорят мужики.
— Да рыло поганое, — уточняет мама.
И отец и гость послушно подтверждают характеристику Васе Шаляпину, которую ему выдает мама.
— Он, говорят, напьется, так буянит больно, — оправдывает гость себя и заодно нашего отца.
— Дак ведь и вы, — говорит мама, — смирные-то только утром с похмелья.
Пользуясь присутствием гостя и видя, что мама постепенно оттаивает, отец просит:
— А что, Серафимушка, может, нальешь болящим?
Мама неторопливо берет ковш, идет за печку, так же не спеша и неохотно приносит его.
