Потом, через пять лет, когда в коммуну, которую организовал Егор Житов в деревне Малый Перелаз, приедут девочки из детдома, он женится на одной из них и проживет с городской до самой смерти.
Когда бабка Парашкева принесла бражки и отец с Егором Житовым выпили по ковшу, он добавлять не позволил, а спросил отца:
— Ну, Егор Ефимович, как живем? Давно я тебя не видел.
— Живем всяковски, — ответил отец.
— Ну а все-таки?
— Если по правде, не в гору живется, а под гору.
— Да ну? — удивился Егор, — Неужели хуже, чем при царе?
— Дак ведь что! Царя-то мы не видели. Что он нам? А сейчас и революция была, и партейные обещали молочные реки, кисельные берега. А все так же: из кишок лезем, а из нужды не выйдем. И никто не знает, что делать и как жить дальше.
Егор слушал внимательно и серьезно сказал:
— А жить надо по-другому.
— Дак ведь как по-другому-то? Вишь, нэп-то каков. Будто снова царь в Петроград возвернулся. Вон Степан Фалалеев дом каменный поставил. У нас, в Малом Перелазе, еще никто вовек каменного-то дома не строил. Да и Вася Живодер строить собирается.
— А ты разве не слышал, что нэп прикрывают? Опоздал Степан Николаевич со своим каменным домом. Хватит, говорят. Не пойдет дальше по нэпу. Понял? Дуй, не дуй, не к рождеству пошло, а к великодню. Стуже-то каюк скоро. Прощай, вьюга, весна на носу.
Посидели молча, покурили. Мама вышла.
— Говорят, в городе сейчас хорошо живут, — сказал отец.
— Да, в городе новая жизнь строится, — подтвердил Егор Житов. — А здесь все как в болоте, ни взад, ни вперед. Восемь лет прошло, а как будто революция-то мимо нас прошла. Будто о ней в Малом Перелазе и не слышали.
— А сам-то ты, Егор Селиверстович, зачем к нам приехал, коли там лучше?
— А ты про Ленина слышал? — вдруг будто ни с того ни с сего спросил Егор.
— Слышал. Ну и что?
Егор Житов даже присвистнул.
— Ох и темный ты, Егор Ефимович.
— А ты-то откуда его знаешь? — спросил отец. — Что, ты его видел рази?
— Лично не видел, а люди хорошие говорили. Вот я наслушался их и приехал домой. Деревню надо к коммунизму поворачивать.
— Непонятно мне, — сказал отец. — На какой конец ты это делаешь?
Отца озадачило поведение Егора Житова. Будто в городе живет хорошо, а в деревню приехал. Вот отец и разглядывает Егора Житова, и верит ему, и сомнения берут. Какого конца он ищет, чего ждет, какую цель ставит? Для чего ведет эти разговоры? К чему других подбивает? Какова его главная цель? Мужик он, видно, умный, а каковы его истинные намерения, не скрывает ли чего? Короче говоря, каков его предмет?
А Егор Житов заходит издалека:
— Вот ты подумай, Егор Ефимович. Народ у нас темный, забитый и голодный. Нищий и несчастный край. Земля плохая, урожаи низкие. И никакого просвета не видно. Вот я и подумал: да что, мы хуже всех, что ли? За что народу такая судьба? Даже революция сюда через полгода пришла, на лошадях везли. И что же? Ничего не изменилось. Все так же. Народ даже понять не может, что живет в нужде, в грязи, в темноте, не по-человечески, и не хочет выйти из этой ямы, не делает ничего, чтобы выбраться из грязи и осветить себе жизнь. Мужик голодает, и дети у него мрут, а он думает не о том, чтобы жизнь изменить. У него мечта взаймы взять и хоть раз в году наесться. А ведь у него должно быть желание жизнь изменить. Мечта о человеческой жизни.
— Так что же Ленин-то твой? — спрашивает отец.
— А что? Объединяться надо, говорит. Совместно надо. Коммуну будем организовывать.
— Что?
— Ну, коммуну. Не слышал никогда, что ли?
— Нет.
— Вот все объединимся, съедемся в одно место, лошадей и коров вместе сведем, и плуги, и бороны, и землю всю, чтобы никаких межей не было. И работать будем вместе. Все заодно.
— Все-все? — спрашивает отец. — И Степан Фалалеев, и Вася Живодер?
— Ну, насчет Степана Фалалеева подумаем. Мы его вышлем, чтобы не мешал.
— А как ты его вышлешь и куда?
— И ты, видно, его боишься?
— Я-то не боюсь, да что я один сделаю, ведь страшно за такого-то браться.
— Конечно, — соглашается Егор Житов, — одному против него сунься-ко. Вместе надо.
— Уж я-то знаю, — говорит отец, — жгуч больно.
— А на жгучу крапиву мороз бывает.
— У него кто-то в волости: защитит небось.
— Бабьи басни. Дурак их любит. Если и есть кто в волости, то пикнуть не посмеет.
— А почто?
— А солнца рукавицей не заслонишь. Власть-то теперь наша, а не ихняя. Власть-то за нас.
— А что же раньше-то эту крапиву не изводили?
— Не было время, а ныне пора, — уверенно говорит Егор Житов. — Да и сам Степан Фалалеев это нынче нутром чувствует. Видел я его на днях, даже разговор состоялся. Чует он, что беда надвигается.
— А по закону ли это будет, по совести ли?
— Но закону и по совести кулаков изводить надо. Понял?
— Да какой же Степан Фалалеев кулак?
— Конечно, кулак, потому что чужим трудом живет.
— Да как же, — не унимается отец, — Степа Миколин — и чужим трудом живет? Да он такой же трудящий, как мы. Да он работает больше всех. Мужик сильный и справный и своих не жалеет — ни бабу, ни ребят. Все в деревне уже давно дома, а он еще спину гнет в поле.
— А может один мужик честным трудом дом каменный заработать?
