— Дак ведь кто бежит, тот и догоняет. Вот Абрам Нелюбин и Митроша Косой никогда не построят, а Алеша-зять того и гляди. Уже крышу железом покрыл. Да и ты, Егор Селиверстович, если бы в деревне жил, то не хуже Степана построился бы. Такой мужик, как Степан, завсе нужен — и при царе, и при советской власти. Он за полдеревни хлеба государству сдает.
— Ну, во-первых, — говорит Егор, — потому его пока власть наша терпит, что хлеб нужен. А во-вторых, вот ты, Егор Ефимович, почему никак не разбогатеешь?
— Так ведь сам не пойму. Может, совесть не позволяет.
— Ну вот, значит, Степан-то не по совести живет?
— Ясно.
— Так вот его и надо, мироеда, выслать, чтобы он нам не мешал.
— Да, без него будет легче объединиться.
— Вот это-то я и хотел от тебя услышать. А теперь давай-ко подумаем, надолго ли твоей совести хватит?
— Как так?
— А вот так. Ты сейчас честный мужик, и совестливый, и жалостливый, и готов подсобить всем, кто в нужде. Потому что сам кое-как концы с концами сводишь. А вот вырастет у тебя телушка, ты уже будешь с коровой, а потом у телушки своя телушка будет. У тебя уже две коровы — тебе на такую семью одной-то мало будет. А даст бог, урожай будет хороший, вот ты хлеб-то попридержишь, да весной выгодно продашь в Большом Перелазе, да лошадь купишь. Вот у тебя и две лошади. Вот ты и разбогател. А еще дом бы надо построить новый. А тут Гаврил Заяц, Митроша Косой, Абрам Нелюбин весной в ноги кланяются: «Егор Ефимович, — говорят, — выручи, сеять нечем. Осенью вдвойне отдадим или отработаем». — «Дак что, — говоришь, — можно и выручить. Нечто я без совести совсем? Мне ведь мужика, моего соседа, тоже, поди, жалко». Вот ты и стал как Степан Фалалеев, в кулака превратился, и чем богаче, тем хуже делаешься. Да ты уже и сейчас Митрошу Косого за человека не считаешь, поди?
— Дак рази он человек? — прерывает Егора отец. — Его ведь человеком-то и назвать нельзя. Он пропойца и тунеядец.
— Ну, вот видишь, — ловит его Егор, — в тебе этот Степан Фалалеев-то уже сидит. А чтобы никто у нас кулаком не стал и все жили хорошо, вот для этого и нужно создать коммуну. Сначала организуем у нас, в Малом Перелазе, окрепнем, а потом с Большим Перелазом сольемся. Одну коммуну создадим. Жить в село переедем.
Отец сидит и курит, а Егор смотрит на него, изучает и оценивает.
— Ну ты, Егор Селиверстович, — наконец произносит отец, — и ловко колокола льешь. Ну и ну! Откуда что!
— Погоди, поймешь и согласишься со мной. Пока в тебе два мужика живут: бедняк Гаврил Заяц и кулак Степан Фалалеев.
— Да где они там сидят?
— Внутри, в сознании твоем крестьянском. И не только в тебе — во всех мужиках.
— Да как же так?
— А вот так. Вот ты ненавидишь Степана Фалалеева.
— А кто его любит, мироеда?
— И все ненавидят, верно. А в то же время сам хочешь, ну если не хочешь, то мечтаешь таким же стать. Вот ведь в чем тут дело-то, если откровенно говорить. Возьми Алешу-зятя. Он как разбогател немного, так на Степана Фалалеева похож стал. А возьми Васю Живодера. Да он убьет кого угодно, отца зарежет родного, а дом каменный построит. Вот что, а ведь в гражданскую воевал и таких, как Степан, стрелял, поди? А бедняк трудящийся сидит в тебе от рождения твоего. Совесть-то твоя от него идет, от того, кто хлеб свой зарабатывал в поте лица своего. Мы объединимся, все будет общее, помогать будем дружка дружке. Машины приобретем. Детей учить будем. Не будем учить, так и они ничего хорошего не увидят.
Когда я услышал, что Егор Житов с отцом в Большой Перелаз переезжать собираются, сердце у меня учащенно забилось. Давно уже Большой Перелаз — центр уезда и волости — был главным предметом моих вожделений. Я спрыгнул с полатей по ступенькам, встал перед ними и начал просить:
— Поедем в Большой Перелаз! Ну поедем!
И желание это было настолько велико, что я забыл осторожность, за что получил от отца подзатыльник. Отец сделал это привычно, машинально, ни слова не говоря. Мне не оставалось ничего, как быстро влезть на полати и высунуть через перила голову, чтобы слышать все, о чем они ведут разговор.
Отец молчит. Егор Житов продолжает долбить:
