Гранаты РГ-14 взорвались под двумя танками, их топливные баки вспыхнули, а экипажи закричали. Самолёт Caproni сбросил ещё четыре бомбы, попав в пустой склон, пыль закрыла равнину.
В 07:00 абиссинцы из резерва, двести воинов у западного ущелья, ударили с тыла, их пулеметы и винтовки били в спины аскали, а гранаты разрывали пушки. Мины у западного выхода рванули, уничтожив еще один танк, его броня треснула, а экипаж погиб.
С восточного ущелья, сто абиссинских воинов, перекрыли отступление итальянцев, их винтовки стреляли по солдатам не переставая. Итальянцы, окружённые, потеряли ещё три танка, четыре пушки, и двести человек. Лоренцо, раненый в ногу, упал за валуном, он хрипел:
— Проклятье… Зачем я приехал в этот ад…
Маттео, находившийся рядом, крикнул:
— Синьор, мы пропали!
В 07:30 абиссинцы, сомкнули кольцо. Пулеметы косили солдат, винтовки били по аскали, гранаты рвали последние пулемёты итальянцев. Танки, четыре оставшихся, застряли в песке, их экипажи покинули машины, попав под огонь. Самолёты Caproni, сбросив последние бомбы, улетели, не нанеся существенного урона. Итальянцы, потеряв семьсот человек, десять танков, шесть пушек и восемь пулемётов, дрогнули. Лоренцо, сдавшись, упал на колени:
— Basta… Я не хочу умирать за этот песок…
Победа была за абиссинцами. Равнина была усеяна телами, обломками танков, горящими пушками. Запах крови, пороха и гари висел в воздухе, барабаны били, воины кричали: «За Абиссинию!» Тэсфа, вытирая кровь с кинжала, сказал Асрату:
— Брат, мы дрались как львы.
Асрат сиял от счастья:
— Рас, император будет гордится нами!
Берлин, 30 января 1936 года, вечер. Зима сковала город, температура упала до −10°C, снег падал тяжёлыми хлопьями, укрывая булыжники Унтер-ден-Линден. Улицы, освещённые газовыми лампами, гудели звуками: тут раздавался цокот копыт, звон трамвайных колоколов, хриплые голоса из пивных, где рабочие пили шнапс, и звон колоколов кирхи Святого Николая, плывущий над городом. Витрины сверкали мехами, часами, книгами Гёте, Шиллера, Ницше, но в переулках нищие жались к кострам, их лица, чёрные от сажи, смотрели с безнадёжностью. В кафе Josty пели шансонетки, в Staatsoper гремел Вагнер, а в особняках элиты звенели бокалы, и скрипел паркет под вальсами Штрауса. Берлин жил двойной жизнью: блеском нацистской элиты и суровостью улиц, где патрули СА ловили каждый подозрительный взгляд, подозревая каждого в нелояльности.
Особняк в Тиргартене, четырёхэтажный, с мраморными колоннами и позолоченными карнизами, сиял светом хрустальных люстр, отражавшихся в зеркалах с бронзовыми рамами. Раут, организованный при поддержке министерства пропаганды Геббельса, собрал сливки Рейха. Офицеры вермахта в чёрно-серых мундирах, увешанных Железными крестами и орденами, стояли группами, их лица — от юных, с горящими глазами лейтенантов до морщинистых, с тяжёлыми взглядами полковников и генералов — выдавали смесь амбиций и усталости. Их жёны, в соболиных манто и платьях из алого шёлка, изумрудного атласа, чёрного бархата, сверкали бриллиантами, их смех звенел, а пальцы теребили жемчужные ожерелья или веера. Дипломаты — итальянец в смокинге, с тонкими усами, размахивающий руками, венгр с моноклем, поправляющий его с надменной улыбкой, британец в тёмном фраке, постукивающий пальцами по бокалу, — шептались в углах, их глаза скользили по залу. Промышленники, в чёрных фраках, с сигарами, источавшими едкий дым, обсуждали контракты. Аристократы, с выправкой старой Пруссии, держали осанку, но их улыбки были холодными, как январский ветер. Прислуга в ливреях, с подносами шампанского, устриц и фуа-гра, двигалась бесшумно, их лица были бесстрастными, но глаза ловила каждый жест. Зал, украшенный картинами романтизма — бурные воды Рейна, рыцари в доспехах, — был наполнен звуками: звон хрустальных бокалов, скрип навощённого паркета, вальсы Штрауса из угла, где оркестр в чёрных фраках играл на скрипках, виолончелях и флейтах. Запахи шампанского, устриц, жареного фазана, трюфелей, сигарного дыма и духов (роза, мускус, лаванда) смешивались с воском свечей, горевших в серебряных канделябрах. Столы, накрытые белыми скатертями с золотой каймой, ломились от серебряных блюд: копчёный лосось, чёрная икра, пирожные с кремом, марципан. Женщины покачивали бёдрами в ритме фокстрота, их смех был звонким, а глаза лучились счастьем. Мужчины шептались о Рейнской области, Италии, Гитлере, их голоса тонули в гуле зала.
Мария вошла в зал в 20:15, её тёмно-синее бархатное платье струилось по мраморному полу, сапфировое колье блестело в свете люстр, перчатки до локтя подчёркивали грацию. Её волосы, уложенные в элегантный пучок, обрамляли лицо с высокими скулами и светлыми глазами, в которых пряталась холодная решимость, прикрытая лёгкой улыбкой.
Она улыбнулась лакею, молодому Карлу в чёрной ливрее, чьи карие глаза блеснули лукавством, когда он протянул ей бокал шампанского. Её голос был лёгким, с теплотой:
— Чудесный вечер, правда, Карл? Берлин зимой будто оживает под этими люстрами.
