— Поезда? Бывает, опаздывают, мсье. Погода, рабочие — всё против нас! Но Париж того стоит. Я еду на лекции, философия, знаете ли. Читать лекцию будет знаменитый профессор.
Рябинин, взглянув на Пьера, слегка улыбнулся:
— Молодость, Пьер. В вашем возрасте если что-то интересно, то люди готовы ехать хоть на край света. Но Париж — город сложный. Улицы, люди, толпы… Вам нравится эта суета и шум?
Пьер, закрыв книгу, откинулся на скамью, его лицо оживилось, голос стал громче:
— Шум? Это жизнь, мсье! Париж — это кафе, споры до полуночи, книги, новые идеи. На Сен-Мишель всегда толпы, но там душа города. Вы были там? Или вам некогда, и работа отнимает все время?
Дюпон, кашлянув, добавил:
— Молодёжь… вечно ищет новые идеи. Но Париж не только кафе, мсье. Там работа, заботы. Я вот думаю, как бы вино продать подороже. А вы, мсье, где остановитесь?
Рябинин, посмотрев на Дюпона, ответил:
— На Риволи, мсье. У меня там живет приятель.
Поезд мчался через ночь, его колёса стучали, а фонари отбрасывали блики на поля, где тени деревьев мелькали, словно призраки. За окном проплывали деревни, а реки, блестящие под луной, вились между холмов. Рябинин, не смыкая глаз, следил за попутчиками, его мысли, полные тревоги, кружились вокруг адреса и предстоящей встречи.
Утро встретило поезд серым светом, когда он въехал на вокзал Гар-дю-Нор. Вокзал, с его стеклянным куполом и арочными сводами, гудел жизнью: носильщики, в синих куртках, тащили чемоданы, их тележки скрипели по мраморному полу; пассажиры, в длинных пальто и шляпах, спешили к выходу; газетчики, с пачками свежих номеров, выкрикивали заголовки о забастовках и политике.
Париж 1936 года раскрылся перед Рябининым во всей своей красе и хаосе большого города. Бульвары, широкие, вымощенные булыжником, блестели от дождя, их фонари, чугунные, с матовыми стёклами, отражались в лужах. Дома, в стиле Второй империи, с резными балконами и лепниной, возвышались над улицами, их окна, зашторенные тяжёлыми тканями, хранили тепло. Сена, мутная и серая, текла под мостами, чьи перила, чугунные, блестели от капель дождя, а баржи, покачиваясь, плыли к пристаням. Кафе на бульваре Сен-Мишель были полны: студенты, в шерстяных свитерах и с книгами, спорили о философии; рабочие, в кепках и грубых куртках, пили кофе за стойками; буржуа, в двубортных костюмах и с тростью, листали газеты, их лица выражали сдержанное недовольство. Мода отражала эпоху: мужчины носили фетровые шляпы, длинные пальто с широкими лацканами, галстуки, завязанные аккуратными узлами; женщины — платья до колен, с узкой талией, шляпки с вуалями, меховые муфты, перчатки, шёлковые шарфы. Уличные торговцы, с тележками, полными жареных каштанов и свежих багетов, выкрикивали цены, их голоса тонули в звоне трамваев и гудках автомобилей. Площадь Бастилии бурлила: ораторы, стоя на ящиках, призывали к единству, их слова растворялись в гуле толпы; рабочие, с натруженными руками, слушали, их лица отражали надежду на лучшее будущее. Нотр-Дам, тёмный и величественный, возвышался над островом Сите, его шпили, мокрые от дождя, терялись в серых облаках. Политическая напряжённость витала в воздухе: плакаты, приклеенные к стенам, звали к борьбе, а разговоры в кафе, касались забастовок и будущего.
Рябинин, выйдя с вокзала, вдохнул холодный воздух Парижа. Он сел в трамвай, чьи деревянные потертые скамьи пахли сыростью, а запотевшие окна, скрывали лица пассажиров. Кондуктор, в синей форме с латунными пуговицами, пробивал билеты.
Рябинин, сжимая чемодан, смотрел на город, его глаза следили за толпой. На площади Конкорд, где обелиск, мокрый от дождя, возвышался над лужами, он пересел на другой трамвай, направляясь к улице Риволи. Улица, элегантная и шумная, была заполнена прохожими: дамы в меховых манто, с зонтами, шёлковыми шарфами; мужчины в костюмах, с портфелями; студенты, с книгами под мышкой, спешили на лекции. Витрины магазинов сверкали: ткани, шёлковые и шерстяные, лежали складками; часы, с позолоченными стрелками, тикали в витринах; шляпы, фетровые и бархатные, манили покупателей. Рябинин, сойдя с трамвая, пошёл пешком. Он остановился у кафе «Ле Флёр», чьи зеркальные витрины отражали толпу, а двери, деревянные, с медными ручками, скрипели при открытии. Внутри, под светом газовых ламп, пахло кофе и свежей выпечкой, а столы, покрытые белыми скатертями, были заняты людьми: пары, в элегантных нарядах, шептались друг с другом; старики, в потёртых пиджаках, читали газеты. Официант, молодой, в белой рубашке и чёрном жилете, с усталым лицом, но с добродушной улыбкой, принёс ему кофе, его движения были быстрыми и плавными.
Рябинин, отпив кофе, заговорил:
— Париж очень шумный, мсье. Улицы, толпы… Как вы живете в этой суете?
Официант, вытирая стойку, ответил равнодушно:
— Суета? Привык, мсье. Париж не спит, особенно теперь, с этими митингами. Работаю с утра до ночи, устаю, но кофе спасает.
Рябинин, посмотрев на него, сжал чашку:
— Мне надо на Риволи. Далеко ли отсюда?
Официант, улыбнувшись, ответил:
— Недалеко, мсье. Идите прямо, вдоль аркад.
