— Надя, — сказал он, — партия на распутье. Зиновьев, Каменев, Троцкий… они хотят расколоть нас. Я должен остановить их. Но сейчас я здесь, с тобой, с детьми.
Надежда покачала головой, ее глаза блестели от слез.
— Ты здесь, но твои мысли в Кремле, — сказала она, ее голос дрожал. — Я вижу, как ты устаешь, Иосиф. Светлана растет, Василий спрашивает о тебе, а ты… ты растворяешься в партии. А Яков? Почему ты не поедешь в Ленинград? Он ведь твой сын!
Сергей почувствовал укол вины. Он вспомнил записку Якова: «Не нужно твоих денег. Я сам справлюсь». Слухи о его контактах с людьми Зиновьева были как нож в сердце.
— Я пытался, Надя, — сказал он, его голос стал тише. — Я послал деньги, он их вернул. Я звонил, он обвинил меня в контроле. Зиновьев… он может использовать его против меня. Я не могу поехать сейчас, работа не ждет отлагательств.
Надежда встала, ее руки дрожали, когда она положила книгу на стол.
— Партия, только партия, но как же семья? — сказала она, ее голос был полон боли. — Светлана, Василий, я… мы тоже хотим видеть тебя, Иосиф. Ты вождь, но ты теряешь нас. Подумай, кем ты становишься.
Она ушла в спальню, оставив Сергея одного. Он чувствовал, как трещины в его семье углубляются, как партия и долг вождя отбирают его у близких. Но в этот момент он принял решение — он не позволит потерять себе семью, как уже начал терять Якова. Он подошел к колыбели Светланы, ее крошечное лицо было спокойным, как ночное небо. Он коснулся ее щеки, шепнув:
— Светочка, я не потеряю вас. Я найду способ.
Он сел за стол, взял лист бумаги и начал писать записку Надежде: «Надя, ты права. Я теряю вас, но я не хочу этого. Завтра я проведу день с тобой и детьми. Я обещаю». Он знал, что это не исправит все, но это был первый шаг. Его мысли вернулись к Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, к плану их исключения, к индустриализации, которая спасет страну, но сломает миллионы жизней. Он чувствовал себя хозяином партии, но страх стать клоном Сталина сжигал его изнутри. Завтра его ждали новые доклады, новые интриги, новые решения, но сегодня он решил бороться за семью, так же активно, как боролся за власть.
Москва, апрель 1927 года
Весна 1927 года ворвалась в Москву с теплым ветром, запахом цветущих яблонь и робким солнцем, которое золотило шпили Кремля. Сергей стоял у окна своего кабинета, глядя на Красную площадь.
Сергей готовился к решающему удару — исключить Зиновьева и Каменева из Политбюро, а затем полностью отстранить их и Троцкого от дел, отправив их в политическое небытие.
На следующий день, на пленуме ЦК в Большом Кремлевском дворце, зал гудел, как пчелиный улей. Делегаты — рабочие в засаленных кепках, партработники в строгих костюмах, крестьяне с обветренными лицами — заполнили ряды, их голоса сливались в гул. Стены зала, украшенные красными знаменами и портретом Ленина, дрожали от накала страстей. Сергей стоял у трибуны.
— Товарищи! — начал он, обводя зал взглядом, словно приковывая каждого к месту. — Партия на распутье! Зиновьев, Каменев, Троцкий сеют раскол! Их заявления — это предательство дела Ленина! Они ведут к разделу партии на фракции, но партия сильна единством! Мы строим социализм — новые заводы, школы, армию и новую жизнь! А они хотят хаоса, разрушения, возврата к буржуазной анархии! Я предлагаю исключить Зиновьева и Каменева из Политбюро за фракционную деятельность, за предательство партии!
Зал взорвался криками. Делегаты из регионов вскочили, их аплодисменты заполонили зал. Каганович, стоя в президиуме, выкрикнул, его голос перекрыл шум:
— Правильно! Долой предателей! Партия с товарищем Сталиным!
Но ленинградская делегация, во главе с Залуцким, взорвалась протестом. Залуцкий, размахивая кулаком, вскочил, его лицо покраснело от ярости.
— Это диктатура! — кричал он. — Сталин предал дело Ленина! Зиновьев и Каменев борются за правду, за свободу слова! Вы не можете их исключить! Это предательство революции!
Зиновьев, стоя в задних рядах, взял слово.
— Товарищи! — выкрикнул он, его слова эхом отдавались в зале. — Сталин узурпировал власть! Он предает дело Ленина, низводит роль Политбюро! Его политика НЭПа обогащает кулаков, а не рабочих! Мы требуем свободы слова, свободы партии! Вы не можете задушить правду! Ленин бы не простил вас!
Зал снова взорвался, бумаги летели в воздух, делегаты кричали, перебивая друг друга. Каменев, сидящий рядом с Зиновьевым, встал, его голос был спокойнее, он старался не срываться на эмоции.
— Товарищи, — сказал он, — партия Ленина строилась на коллективном руководстве. Даже Владимир Ильич никогда не принимал единоличных решений, он не хотел повторения царизма. Сталин же хочет единоличной власти, его политическая машина давит всех, кто думает иначе. Мы не предатели, мы защищаем заветы Ильича! Исключение нас — это конец демократии в партии и начало конца самой партии!
Шум в зале стал оглушительным. Делегаты из Москвы, подогретые Шверником, кричали: «Долой фракционеров!» Ленинградцы отвечали: «Свободу Зиновьеву!» Ворошилов, стоя в президиуме, вскочил, его командный голос перекрыл гул.
