— Хватит! — прогремел он. — Зиновьев и Каменев раскалывают партию! Они предатели, как меньшевики! Товарищ Сталин ведет нас к социализму, а они хотят хаоса в стране, лишь бы быть на тепленьком местечке! Голосуйте за исключение!
Сергей, не терял самообладания, в его голосе чувствовалась сила, которая заставила зал замолчать.
— Товарищ Зиновьев хочет свободы? — сказал он. — Свободы для чего, для раскола? Для произвола? Товарищ Каменев говорит о Ленине, но забывает, что Ленин требовал единства от всех! Вы сеете раздор в то время, когда вся страна, после тяжелой войны, строит заводы, школы, армию! Ваши листовки — это нож в спину рабочего класса! Партия не даст вам похоронить все наши достижения, выстраданные потом и кровью! Товарищи, голосуйте за исключение предателей!
Делегаты из регионов, подогретые Кагановичем, Молотовым и Ворошиловым, кричали: «Сталин! Сталин!» Залуцкий попытался возразить, но его голос утонул в реве делегатов. Троцкий, сидя в углу зала, молчал, его глаза горели ненавистью, но он не взял слово — Сергей знал, что он будет еще много выступать против него.
Голосование прошло успешно: 618 голосов за исключение Зиновьева и Каменева, против — лишь 49. Зал разразился овацией, делегаты скандировали имя Сталина, и он почувствовал, как триумф окрыляет его. Но внутри, за фасадом победы, страх сжимал его сердце — он становился Сталиным, тем самым, которым не хотел становится.
После пленума Сергей встретился с Николаем Ежовым в своем кабинете. Сергей был доволен деятельностью Ежова в Поволжье и в работе с профсоюзами и назначил его инструктором ЦК.
Ежов, невысокий, с холодными глазами хищника, вошел, держа тонкую папку.
— Иосиф Виссарионович, — начал он. — Зиновьев и Каменев исключены, но Троцкий не сдается. Мои люди в доложили: он проводит подпольные собрания в подвалах, агитирует рабочих за «мировую революцию». Его люди до сих пор раздают листовки, называют тебя «диктатором», «предателем Ленина и партии». Они собираются в квартирах, на заводах, даже в театрах. Мы можем взять их всех, если дадите приказ.
Сергей кивнул, его мысли работали с лихорадочной скоростью. Он знал, что Троцкий был самым опасным из оппозиционеров — его харизма и ораторский талант могли поднять рабочих, если не остановить его вовремя.
— Следите за Троцким, — сказал он. — Мне нужны имена, конспиративные квартиры, даты их встреч. Узнайте все, пока не надо никого арестовывать. Я хочу знать все — кто с ним, где собираются, что говорят и много ли у них сторонников. Если он подстрекает рабочих, найдите его агитаторов, он ведь не один выступает везде. И… Яков. Есть новости?
Ежов покачал головой, его глаза сузились.
— Он в Ленинграде, работает на заводе, — сказал он. — Мои люди видели его у школы Зои, но он больше не встречался с Ивановым.Я слежу, как вы велели.
— Хорошо, — сказал Сергей. Продолжайте следить. Ежов кивнул и вышел, оставив Сергея наедине со своими мыслями.
Урал, июль 1927 года
Лето 1927 года накрыло Урал знойным маревом, пропитанным запахом раскаленного металла, угольной пыли и пота рабочих. Солнце палило нещадно, заставляя воздух дрожать над трубами Нижнетагильского металлургического завода, где дым поднимался высоко в небо. Сергей стоял на платформе железнодорожной станции, его гимнастерка липла к телу от жары, а медальон Екатерины Сванидзе, спрятанный в кармане, холодил кожу, напоминая о человечности, которую он боялся потерять. Сергей знал, что Сталин не очень часто ездил по регионам, и он давно решил, что если позволит время, он будет ездить по стране, чтобы своими глаза видеть, как строится молодая советская страна. Самому контролировать и видеть то, что происходит на местах.
Утреннее солнце раскаляло землю, когда Сергей, в сопровождении Николая Шверника и местных партийных работников, вошел на территорию Нижнетагильского завода. Грохот молотов, лязг металла и шипение пара создавали оглушительную симфонию, от которой звенело в ушах. Рабочие, с лицами, покрытыми сажей, бросали на него настороженные, а порой и удивленные взгляды, их кепки были пропитаны потом, а руки — мозолями от бесконечной работы. Шверник шел рядом, его голос был хриплым от бесконечных митингов, на которых он громил троцкистов, еще остававшихся среди рабочих.
— Иосиф Виссарионович, — начал он, перекрикивая шум доменных печей, — ситуация на заводе как на пороховой бочке. Мы обещали рабочим прибавки зарплаты, жилье, школы, больницы, но они недовольны. НЭП душит их — цены на хлеб поднимают всякие дельцы, а зарплаты стоят на месте. Троцкисты подливают масла в огонь. Их листовки везде, агитаторы работают по ночам, проводят подпольно собрания, шепчут рабочим, что ты «душишь революцию». Вчера на смене чуть не началась забастовка. Рабочие кричали: «Где обещанное жилье?» Мы еле успокоили. Так не может долго продолжаться, ведь если рабочие начнут бастовать, то заводы станут. А если мы грубо подавим выступления, то это только прибавит популярность оппозиции, ведь говорить всегда легче, чем делать.
Сергей остановился у доменной печи, ее жар обжигал лицо
