— Николай, — сказал он, — Бухарин становится угрозой. Его речи на Политбюро — это не просто критика, это вызов нашим реформам. Он, Рыков и Томский собирают сторонников, их листовки в Москве, Харькове, Ленинграде подрывают доверие людей к плану. Они говорят о НЭПе, о крестьянах, и партия слушает. Если мы не остановим их, ЦК расколется. Что ты предлагаешь?
Ежов сел, его пальцы сложились в замок.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — Бухарин — это гниль в партийном организме. Его речи — яд, который отравляет все тело. Он не просто говорит, он действует: встречается с секретарями, пишет статьи, распространяет листовки. Я знаю, что он встречался с Рыковым и Томским три дня назад. Они готовят доклад для пленума, где будут требовать возврата НЭПа. Это уже не критика, это бунт.
Сергей почувствовал, как холод сжимает грудь.
— Продолжай, — сказал Сергей, его голос был ровным, но напряженным. — Что ты предлагаешь?
Ежов наклонился ближе.
— Мы должны задушить оппозицию в зародыше, — сказал он. — Я создам сеть информаторов: в редакциях, в региональных комитетах, даже в их окружении. Мы будем знать каждый их шаг — кто с ними встречается, что пишут, где говорят. Мы можем перехватить их листовки, убрать их статьи из газет. Бухарина надо оттеснить на второстепенную должность. Рыкова и Томского тоже, их можно развести по разным комиссиям. Если они не остановятся, — его голос стал тише, почти шепотом, — мы найдем компромат на каждого. У каждого человека есть слабости.
Сергей посмотрел на него, его сердце сжалось. Его предложения были эффективны, но пахли предательством своих принципов.
— Николай, — сказал он. — Слежка нужна, но пока обойдемся без арестов. Собери информацию, но действуй тихо.
Ежов кивнул, но его улыбка была холодной, как лед.
— Я сделаю, как вы хотите, — сказал он. — Но помните: если проявим слабость и упустим момент, то они могут сорвать весь план.
Сергей смотрел, как Ежов выходит, и чувствовал, как холод пробирает до костей. Он знал, что Ежов прав, но он пока не был готов к крайним мерам и не хотел к ним прибегать.
Москва, ноябрь 1929 года
Коллективизация, набирающая силу, расколола страну: крестьяне жгли амбары, прятали зерно, а в партии шла борьба с правой оппозицией. Постоянные интриги не давали возможности расслабиться. Власть не казалась таким уж вкусным блюдом, наоборот. Сергей все больше чувствовал опасность и тревогу. Сказывались и семейные неурядицы. Дома, он видел, как Надежда угасала, ее глаза были тусклыми, голос — пропитанным тоской, и Сергей подозревал, что ее депрессия только усиливается. Он постоянно давал обещание сам себе, больше уделять внимания семье, но каждый день преподносил все новые проблемы, откладывать которые на потом было нельзя. Он вспомнил свою прошлую жизнь, когда ему иногда хотелось послать всех куда подальше, от коллег до клиентов и просто насладиться тишиной и покоем. Уехать в деревню, искупаться в озере, покататься на велосипеде, оставив дома мобильный телефон. Не читать новостей и ничего не слышать. Но сейчас, он понимал, что все его прошлые проблемы и выгорание, были лишь им надуманны. Его пребывание в прошлой жизни можно было назвать комфортным, а он прежний, теперь казался сам себе вовсе не трудоголиком, а избалованным жителем мегаполиса, который не мог себе признаться в том, что он не знал настоящей жизни. Скорое заседание напомнило ему, кто он теперь и он прогнал свои мысли.
В кремлевском зале Политбюро царило напряжение. Сергей сидел во главе, его пальцы сжимали медальон, глаза следили за Николаем Бухариным, чья фигура казалась лишь тенью самого себя, в нем уже не было прежней уверенности. Сегодня решалась его судьба: исключение из Политбюро должно было стать финальным ударом по правой оппозиции. Но Сергей знал, что победа над Бухариным — это не конец, а начало новых испытаний.
Лазарь Каганович встал первым.
— Товарищи, — сказал он, — правая оппозиция подрывает партию. Бухарин, Рыков, Томский сеют сомнения, их речи, ослабляют коллективизацию. Крестьяне, подначиваемые бухаринскими идеями, теряют доверие к партии. Предлагаю исключить Бухарина из Политбюро — его идеи угрожают плану и существованию страны.
Зал зашептался. Бухарин встал, его лицо было бледным.
— Товарищи, — сказал он, его голос был беспокойным. — Я не враг партии, я пламенный коммунист. Мы можем достичь плана без насилия, без рабства колхозов. Исключите меня, но правда останется за мной: мы идем к голоду.
Рыков подхватил.
— Николай прав, — сказал он. —Исключение Бухарина не решит проблем, а усилит их. Партия теряет доверие народа.
Томский добавил.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — люди кричат: где хлеб? Рабочие боятся, что колхозы оставят их без еды. Мы должны замедлить коллективизацию, дать крестьянам свободу. Исключение Бухарина — это ошибка, партия расколется.
Сергей встал.
