Сергей замер, ему стало жаль ее и себя. Он хотел обнять ее, но боялся, что она оттолкнет его, как это уже было. Он смотрел на Светлану, на Василия, и чувствовал, как его собственная семья ускользает от него, как песок сквозь пальцы.
На следующий день, Сергей вызвал Григория Орджоникидзе. Орджоникидзе вошел, его лицо было усталым, щеки впалые, но глаза горели, как у человека, который всегда готов взяться за дело, если того требовал долг. Сергей ценил его, но боялся, что он может сгореть на работе, не жалея себя.
— Григорий, — начал Сергей. — Хочу поговорить с тобой не о работе, а как с товарищем. Заводы работают успешно, мы опережаем график, но голод душит деревню. ОГПУ говорит о заговорах, Надежда не общается со мной только высказывает претензии, Светлана не рисует меня, Василий отбился от рук и хулиганит. Яков после разрыва с Зоей и смерти дочери, совсем замкнулся. Я строю страну, но не могу сделать всех людей счастливыми, многие ругают меня. Теперь еще теряю семью. Как мне выдержать все это, не сломаться?
Орджоникидзе посмотрел на него, его глаза потеплели, но в них была тревога, как у человека, который знает, что правда может ранить.
— Иосиф, — сказал он, его голос был теплым, он говорил с ним как с братом, который не боится говорить правду. — Заводы мы построим на века, мы отлично справляемся. Есть голод, да, но в этом году обещают урожай больше, накормим страну. После войны выдержали, выдержим и сейчас. Листовки, тут я не вижу проблемы, если дать поработать как следует ОГПУ, то все быстро закончится.
А семья, он улыбнулся, — Иосиф, тут я сам не мастер в этом деле.
Моя жена тоже жалуется, что я живу на работе, говорит, что совсем меня не видит. И так оно и есть. Но я верю в дело. Я был в Ростове, видел, как люди работают, хотя сами едва стоят. Они верят в тебя, вертя в партию, знают, что стараются для себя и для будущих поколений.
На работе мне проще. Когда моя дочь плачет, я тоже теряюсь. Но ты сильнее меня. Ты всегда находил путь. В нас никто не верил, а теперь посмотри: заводы работают, потому что ты не сдался, ты поверил в план, когда у нас не было денег. Семья… попробуй быть с ними, хотя бы час в день. Говори с Василием, он злится, но он твой сын. Светлана смотрит на тебя, как на героя, даже если не рисует тебя рядом. Надежда… она сильная, но ей нужен ты как муж хоть иногда, а не только как вождь.
Сергей посмотрел на него, его глаза жгли, как будто слезы готовы были подступить, но он не позволял им появится.
— Ты прав, — сказал он, его голос стал тверже. — Я продолжу работать. Я поговорю с Василием, с Надеждой, со Светланой. Я не хочу терять их, Григорий.
Орджоникидзе кивнул, его лицо смягчилось, видя, что вождь снова взял себя в руки.
— Я тоже сделаю, что могу, — сказал он. — Я помогу тебе, Иосиф, во всем чем смогу. Но ты держись, Иосиф. Страна смотрит на тебя, как на человека, который выведет ее в лидеры. И я тоже. Без тебя мы все пропадем.
Сергей протянул руку, и Орджоникидзе пожал ее. Они молчали, но в этом молчании была сила и вера в то, что они справятся.
Москва, декабрь 1931 года
Утро началось с приходом Генриха Ягоды. Он положил на стол Сергея папку. Ягода стоял неподвижно, его пальцы теребили край пальто, как будто он боялся того, что должен был сказать.
— Иосиф Виссарионович, — начал Ягода. — Недовольство растёт. В Саратове, Самаре, в Харькове, в Ленинграде некоторые партийные деятели не стесняются. Они говорят, что вы виновны в голоде, что заводы строятся на костях крестьян, что ваши планы убивают народ. Они требуют вашего снятия, собирают сторонников для съезда. Листовки повсюду — на фонарных столбах, в цехах, на рынках, в подворотнях. Пишут: «Сталин убивает народ», «Долой тирана». Они готовят выступление, подстрекают рабочих, крестьян, разжигают бунты. У нас есть письма, свидетели, доказательства — записки, встречи, имена тех, кто разносит листовки. Мы можем арестовать их, но нужен приказ.
— Генрих, — сказал он, его голос был низким, хриплым, как будто слова резали горло. — Я не хотел этого. Я пытался сплотить партию, давал людям свободу говорить, не хотел, чтобы партию обуял страх. Но они не оставляют выбора. Арестуйте их. Тихо, без шума. Допросите, выясните, кто за ними стоит, кто их направляет. Я хочу знать правду. Но бери только виновных — никаких лишних жертв.
Ягода кивнул, он как будто он ждал этого приказа.
— Будет сделано, — сказал он.
Сергей посмотрел на него. — Генрих, — сказал он. Аресты — это необходимость, но я не хочу перегибов. Я хочу правду. Собирай доказательства, но без пыток. Докладывай каждую неделю, и не давай им повода раздуть эту историю и наделать много шума.
Ягода кивнул, его лицо было неподвижным. Он повернулся и ушёл, его шаги гулко звучали в коридоре, как эхо надвигающейся бури.
Сергей остался один. Он знал, что аресты — это крайняя мера, прольется кровь, но без них партия могла рухнуть, как песочный замок.
Днем Сергей собрался Политбюро.
