— Товарищи, — начал он. — Индустриализация проходит успешно. Заводы работают, сталь идёт на танки, машины сходят с линий, но меня беспокоит голод, он не отступает. Села пустеют, люди умирают, амбары стоят пустыми. Недовольство растёт. И этим недовольством решили воспользоваться провокаторы, чтобы подорвать нашу страну изнутри. ОГПУ выявило заговоры в партийной среде, я приказал арестовать этих людей. Партия должна быть единой, иначе мы потеряем всё — заводы, страну, а главное, мы потеряем будущее. Что скажете?
Лазарь Каганович вскочил. Его глаза сверкнули, как у человека, готового драться до последнего.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — ты все сделал правильно. Заговоры — это яд, который отравляет партию. Аресты — это наш единственный путь. Дай ОГПУ больше воли, и они вычистят всех врагов. Без этого заводы встанут, страна рухнет. Они обвиняют тебя, но это они виноваты — они сеют раскол, пока народ голодает. Надо выполоть все сорняки. Если мы не задавим их сейчас, они задавят нас.
Вячеслав Молотов взял слово следующим.
— Каганович прав, — сказал он. — Заговоры реальны и не отреагировать должным образом на них было нельзя. Партия не может быть слабой, Иосиф. Ты все сделал правильно.
Григорий Орджоникидзе поднял руку.
— Иосиф, — сказал он, — Мы доверяем твоему решению. Если сами коммунисты подают такой пример людям, то что ждать от крестьян далеких от политики. Ты правильно сделал, что приказал арестовать подстрекателей. В наше время только твердые решения смог спасти страну.
Дальше, по одному, выступили остальные члены Политбюро. Все единогласно поддерживали решения Сталина и говорили о неизбежном наказании врагов партии.
Ягода пришел через несколько дней. Он положил на стол новую папку, в ней были признания арестованных.
— Иосиф Виссарионович, — сказал Ягода, его пальцы теребили край папки, как будто он боялся её открыть. — Мы арестовали сорок пять человек. Секретари из Поволжья — Саратов, Самара, Казань, профсоюзные вожаки из Ленинграда, несколько человек из ЦК, даже пара инженеров. Они сознаются: говорят, что работали на врага. Пишут, что получали деньги, инструкции. У нас есть доказательства — письма от их кураторов, записки, свидетели, которые видели их встречи. Они называют имена. Вот их показания.
Сергей открыл папку, его глаза пробежали по строкам. Имена, подписи, слова: «саботаж», «связь с врагом», «заговор против партии».
— Генрих, — сказал он. — Это правда? Они действительно враги, или это твои известные методы? Я приказал арестовать, но я хотел правду, а не подписи, выбитые в подвалах. Что я читаю? Кто эти люди, которые называют меня врагом?
Ягода посмотрел на него, его глаза были холодными, но в них мелькнула тень сомнения, как будто он сам не был уверен в том, что говорит.
— Они говорят правду, — сказал он, его голос стал тише. — Мы нашли письма, листовки, свидетелей. Они винят вас в голоде, в смерти их детей. Они пишут, что получали деньги от Запада, что готовили бунты, что хотели свергнуть партию.
Сергей сжал папку, его пальцы дрожали, как будто он держал раскалённый уголь.
— Генрих, — сказал он. — Продолжай. Собирай доказательства, но без лишней шумихи. И если то что ты показал мне, ложь, я узнаю это. А если это правда, я приму её, какой бы горькой она не была.
Ягода кивнул, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнула тень облегчения, как будто он боялся, что Сергей остановит его.
Сергей вернулся домой поздно, дети уже спали, а Надежда сидела в гостиной. Комната была погружена в полумрак, свет от лампы падал на стол, где лежал рисунок Светланы. Надежда сидела неподвижно, её руки лежали на столе, как будто лишённые жизни, глаза смотрели в пустоту.
Сергей остановился в дверях. Он смотрел на Надежду, на её бледное лицо. Он сделал шаг вперёд.
— Надя, — сказал он. — Я приказал арестовать людей. Они критиковали меня, требовали снять с поста, распространяли лживые листовки.
Надежда подняла глаза, её лицо было бледным, как снег, глаза блестели от слёз, но в них пылала ярость.
— Иосиф, — сказала она. — Ты бесчеловечен. Ты сажаешь людей, пока дети умирают от голода. Я смотрю на тебя и вижу перед собой чужого человека. Я не могу так жить, Иосиф. Я не могу смотреть на тебя, не замечая крови на твоих руках.
Сергей почувствовал, как её слова бьют по нему, как молот. Его сердце сжалось, как будто его сжали рукой Он шагнул к ней, его рука потянулась к её плечу, но она отстранилась, её взгляд был как стена, холодная и непроницаемая.
— Надя, — сказал он, его голос дрогнул. — Я виноват, я знаю. Но я пытаюсь спасти страну. Я вижу твою боль, я чувствую её, как свою собственную. Я хочу быть с вами, с Василием, со Светланой.
— Нет, Иосиф, — сказала она. — Я устала. Ты выбрал власть любой ценой, а не нас. Я не могу больше. Я не хочу тебя видеть. Уходи.
Сергей замер, её слова были как приговор, как нож, вонзившийся в грудь. Его сердце рвалось, он хотел обнять её, но она смотрела на него с ненавистью. Боль была невыносимой, как будто его разрывали на части. Он повернулся и ушёл в кабинет.
