— В будни, — говорю, — с шестнадцати до девятнадцати. В выходные с одиннадцати до девятнадцати. Чай сделать? — говорю я, вытаскивая утку из-под кровати.
— Нет, не надо, — улыбается Миша, глядя в телефон. Отправляет сообщение сестре. А потом отрывается от телефона. Смотрит на меня. И говорит: — Будто не уезжал с Севера. Североморск, Гаджиево, белые ночи. Всё, как здесь. И ночью светло. И ты такая же, как там все. Не знаю, как сказать. Такая же.
По пути на второй этаж меня ловит Стас. Я ещё такая же, как там, в Полярном, в Гаджиево. Но он не в курсе. Это тот самый Стас-красавчик. Модные очки. Стильная стрижка. Невероятная улыбка. Харизму его не портит ни гипс на руке, ни госпитальная пижама, ни накинутый на пижаму халат. Кажется, скинь халат — и плевать на пижаму! — со Стасом можно хоть сейчас погонять на велике по Петроградке. Или посидеть на набережной с кофе. А лучше — прямо на причале, ожидая речного трамвайчика.
Сегодня у Стаса была операция. Резали руку. Пересаживали лоскуты. Когда заживёт, будут делать вторую. Некроз тканей обеих кистей. Стасу уже полгода режут руки. И врач верит, что всё получится. И мы со Стасом тоже верим. У него всё хорошо. Он улыбается — и знает, что неотразим. И с руками всё будет хорошо. А с жизнью уже всё хорошо. У Стаса есть девушка, Лена. Они познакомились здесь, в госпитале. Я ещё помню те времена, когда Стас предлагал мне кофе. Давно не предлагает. Есть кому ещё предложить. Ну и всё остальное. Лена была волонтёром в госпитале. Сейчас она не приходит. Причина веская: Стас и Лена ждут ребёнка.
На улице весна.
— Слава Богу за всё, — говорит Стас.
Я отвечаю в такт:
— Слава Богу.
Я видела снимки его спины. Грыжа-протрузия, грыжа-грыжа-грыжа-протрузия. Стас сделал новые снимки. Открывает телефон. Показывает. На новых снимках — старые вести. Грыжа-грыжа-грыжа-протрузия. Ничего нового. Я работаю с его спиной, и он плавится под моими руками. Мы — как и полгода назад — в пятнадцатой палате. Стас лежит на той же койке, на которой лежал, когда мы познакомились. Ему нужен курс массажа и непрерывные занятия по укреплению мышц позвоночника. Я не знаю, как убедить Стаса, что это критически важно. Самому — критически важно вылечить руки. Вернуться
— Стас, — говорю, — работать надо со спиной. Только если ты закачаешь мышцы вдоль позвоночника, сможешь жить долго и счастливо.
— Понял, — говорит Стас. — Я смогу жить долго и счастливо по Божьей воле. Иначе бы меня здесь уже не было. Остался бы
— Божья воля — закачать мышцы спины, — настаиваю я.
— Услышал я эту волю, услышал, — улыбается Стас.
По голосу понятно, что улыбается. Он лежит на животе, лицом вниз.
Пока я работаю с ним, рядом стоит Айрат. У него завтра операция, удаление кости из пятки. После ранения кость гниёт. И Айрат спрашивает, что может помочь.
— Пиявки, — говорю я. — Правда. Ты можешь мой телефон записать. Выпишешься — я тебе поставлю курсом. Нужно для того, чтоб предотвратить рецидив.
Айрат из Владивостока. В смысле из Казани. Но часть во Владивостоке. Пока лечится, семья — жена и сын — переехали в Петербург.
Айрат смотрит на меня с сомнением:
— Надо изучить вопрос. Я уже засыпал в рану бифидобактерии. Или как там их. И ещё кору вязя прикладывал. Знаете кору вязя? Я же готов на любую народную медицину, лишь бы помогло!
Нет. Я не знаю кору вязя. Я знаю только гирудин. Природный антибиотик, что дал название гирудотерапии. Берется пиявка — и… Айрат пишет мой телефон:
— Договор, на связи. Я согласен на что угодно. Лишь бы восстановиться.
Я работаю со Стасом. Дверь в палату открыта. Я слышу разговор в коридоре. Там говорят про подводные лодки. Я разбираю только обрывки фраз:
— Ракеты серые. Торпеды зелёные.
Прислушиваюсь. Я снова в Полярном. Мне десять. А может, двенадцать. И там, в Екатерининской гавани, стоят — как большие рыбы — атомные лодки. И рядом с ними — маленькие рыбки — дизельные. А когда лодка возвращается из похода, то из окон школы видно всё.
Видно вынырнувшую из глубин чёрную рыбину. Видно маленьких человечков на причале. Слышны звуки марша. И хочется выбежать из школы и мчаться что было сил туда. Нестись с горы вниз, навстречу подлодке и звукам духового оркестра. Туда, где чьи-то папы сходят по трапу на берег. И радоваться изо всех сил. Радоваться вместе с теми, кто бросается в объятия чёрных шинелей. С теми, кто как-то вычисляет свою родную шинель из всего строя шинелей. Радоваться той же силой, с которой полгода назад плакалось, когда лодка ныряла под воду. И оркестр играл «Прощай, любимый город».
А вечером открывать дверь своему папе. И жалеть, что он ниоткуда не выныривает. Просто приезжает с работы на автобусе. И не привозит оттуда, издалека, ни карандаши самых ярких и волшебных цветов. Ни глянцевые пеналы с картинками из диснеевских мультиков.
— Стас, — говорю, — кто там про подводные лодки лекцию в коридоре читает?
