— Я предлагаю тебе такую стратегию: ты получаешь образование, пока родители его оплачивают, потом идёшь на работу, год-другой откладываешь деньги и — вуаля — у тебя есть средства на раскрутку рок-группы. С твоим талантом и стартовым капиталом ты покоришь Америку на раз-два. Уверен, твой Ференц поймёт тебя. Если он настоящий друг, он останется с тобой, а если нет — то не стоит он и минуты твоего времени. Но ты и сам знаешь его лучше. Ну, так что? Я ни к чему тебя не обязываю, просто подумай, хорошо?
Когда Харпер ушёл, я включил планшет, нашёл Нильса в фейсбуке и написал, что ухожу из группы. Не знаю, как именно моему брату удалось уговорить меня, какие из аргументов оказались самыми весомыми. Я даже, пожалуй, сделал это реактивно, на эмоциях, как раз, наоборот, ни о чём не думая. Но мне очень хотелось проверить твою дружбу и убедиться, что я для тебя больше, чем просто вокалист группы. В прочем к утру я передумал, но Нильс уже прочёл сообщение и, хотя он ничего не ответил, отменять решение было поздно.
Дни в больнице тянулись медленно и бессмысленно. Где-то за этими кирпичными и оштукатуренными стенами протекала жизнь. Без меня. Весенний ветер вносил в палату ароматы свободы и романтики, а я всё думал о том, почему мне никто не пишет. Ни Нильс, ни кто-либо ещё. Я думал написать сам, но кроме «привет, как дела» и «что делаешь» ничего в голову не пришло. Не спрашивать же ребят, что они думают по поводу моего ухода!
Харпер больше не приходил, как будто явился в тот день лишь для того, чтобы выполнить свою миссию. Эта мысль причиняла мне дикую боль, ведь раньше никого ближе брата у меня не было, и, конечно же, было неприятно узнать, что человек, который был для тебя всем, предал тебя. Но с недавних пор в моей жизни был ты. И я верил, что сообщение, отправленное Нильсу сгоряча, не изменит нашей с тобой дружбы.
Ты мог мне позвонить или написать хоть пару слов. И, может, даже уговорить вернуться. Но ты молчал.
Одним вечером ко мне пришла мама. Это был первый раз, когда я её видел, после случая у Хард-рок кафе. До этого меня навещал исключительно папа, с которым мы болтали обо всём на свете кроме мамы, моих концертов и Харпера. Наверное, ему было неловко касаться этих тем, да и я бы добровольно о них не заговорил ни за что на свете.
У мамы был усталый и слегка растрёпанный вид. Если не знать о степени её любви к чистоте и порядку, можно было вообще не обратить на это внимание. Но для моей мамы, чтоб вот так выглядеть, нужна особая причина.
Мама молча дошла до окна и поправила жалюзи. Я сперва подумал, что она так и будет молчать, но она вдруг повернулась, и я заметил, что кроме усталости на её лице присутствует растерянность. Это открытие меня напугало. Мама аккуратно придвинула к моей койке кресло и села, поправив юбку и положив сумку на колени. Мне стало неловко находиться в полу лежачем положении перед ней, и я попытался сесть.
— Лежи, лежи, — остановила меня мама. — Тебе нужно поправляться.
Внезапно я почувствовал себя более больным, чем был на самом деле. Меня даже затошнило.
— Так и будешь молчать? — спросила мама после нескольких минут тишины. — Ничего не хочешь сказать?
— Я… Я не знаю, что сказать.
Мама издала звук разочарования.
— Не надо было мне приходить. Ушла с работы пораньше, важные дела пришлось отложить, и теперь вся неделя загруженная. А тебе и сказать родной матери нечего, — мама взглянула на меня в последний и раз и стала подниматься.
— Подожди…, — мама вернулась в исходное положение, словно только этого и ждала. — Я должен сказать… Мне жаль, что я расстроил тебя, — мама холодно смотрела на меня и не шевелилась. Очевидно, того, что я сказал, было не достаточно. — Мне, правда, очень жаль. Я не знаю, как так получилось. Когда я уезжал в Нью-Йорк, у меня и в мыслях не было ничего, кроме намерения учиться. Ну и, может быть, завести какие-то знакомства.
— Тебе жаль? А знаешь, что мне приходится слушать на работе? Видимо, я плохая мать, что так скверно воспитала тебя. Всё, чему я годами учила тебя, ты забыл за полгода! Скажи, я плохая мать?
— Нет, ты хорошая, — мне неловко было на неё смотреть, и я уставился на жалюзи.
— Тогда почему ты так поступил со мной?
Я хотел, чтобы эта пытка побыстрее закончилась, и стал вспоминать все работающие когда-либо стратегии. Признайся, что ты был не прав, что ты глуп, наивен, жалок и ничтожен, и она во всём права, и быстрее отмучаешься. Я уже давно пришёл к этому выводу, вот только, пока я на самом деле не начинал сожалеть и раскаиваться, мама мне никогда не верила. С ней и оскараносные актёры не справились бы, куда там мне. Но всё равно вокруг да около, как раньше, я ходить не собирался.
Быстрее помогу ей себя унизить — быстрее лягу спать, и наступит новый день.
