— Потому что я был не готов к свободе и к ответственности, — сказал я самым, что ни на есть спокойным тоном, что вызвало у мамы лишь приступ раздражения, но такой ход был намеренным. — Мне захотелось быть, как они… другие люди. Но, видно, не тех выбрал для подражания, — я понял, что с первым этапом уже начинаю затягивать и перевёл дыхание, чтобы сообразить, как плавно перейти к раскаянию. — Мам? — я попытался сделать виноватый вид и тут же почувствовал себя так, словно и действительно стою не дороже мешка с дерьмом. Мне даже расхотелось продолжать, но я взял себя в руки. — Я виноват перед тобой, очень-очень. Я подвёл тебя. Тебе, наверно, было очень больно, когда ты узнала о… Мне никогда не понять, что ты чувствуешь…
Мамин взгляд чуть смягчился. Я должен был радоваться, но мне уже было всё равно. Несколько минут назад я думал выдавить из себя слезу, но теперь лишь закрыл глаза, и ресницы стали мокрыми.
— Ты что, плачешь? — удивилась мама. Я помотал головой. Мама подвинулась ближе и положила ладонь мне на лоб. Наверное, решила, что я так реагирую из-за жара. — Прекращай, давай. Что это ты выдумал? А если зайдёт врач?
Мамин голос был полон сочувствия и, может быть, жалости. Я вытер глаза и бросил боязливый взгляд в её сторону. Её лицо снова стало строгим, хотя и не таким хладнокровным.
— Лучше бы ты делом доказал, что раскаиваешься в своей ошибке, чем слёзы лить. Большой уже мальчик-то.
— Я сделаю, что ты хочешь… Что нужно сделать. Я вернусь в университет и буду думать только об учёбе, ни о чём больше, — мама смотрела на меня в ожидании. Я должен был сказать нечто весомое, чем просто обещать. — Я ушёл из группы, я больше не буду выступать в кафе и…, — я хотел сказать — в клубах, но вовремя осёкся. Хорошо ещё, что она застала меня не у «наркопритона».
Я не знал, что ещё такого весомого сказать, чтобы уже закончить этот «цирк с переодеванием», поэтому включил планшет и показал маме сообщение, которое я написал Нильсу. Мама долго смотрела на него, словно хотела увидеть скрытое послание, говорящее о том, что я ей соврал. Потом она вообще забрала у меня планшет, перешла на страницу Нильса и несколько минут изучала фотографии.
— Это точно парень из твоего сборища? — спросила она, продолжая взглядом фильтровать фотографии.
— Точно. Ты же… видела его в кафе, — я не был уверен, что стоило напоминать о том дне, и мне самому этого не хотелось.
— А почему тебя тут нигде нет? — мама протянула мне планшет.
Я полистал альбомы Нильса чисто для вида — я ведь ни разу не фотографировался ни с кем из группы. Даже не знаю, как так получилось. Снимков с концертов у Нильса не было, только он сам с Россом, Лайк и незнакомыми мне людьми.
— Наверное, он ничего не выложил.
Я перешёл на страницу Росса, потом Лайк — везде одинаковая история: ни общих снимков, ни тем более фотографий с концертов. И лишь у Моны обнаружилось доказательство того, что моя группа вообще существовала: смазанное селфи из коморки в подвале бара, где девушка корчила рожу на фоне обжимающихся Нильса и Лайк. Немножко в кадр попала ударная установка и когда-то бывший целым многострадальный диван.
Чисто машинально я стал искать твою страницу и только через минуту вспомнил, что тебя нет в сети. Я бы мог показать маме фотографию с Моной, но запечатлённые вместе Лайк и Нильс, могли бы подпортить мою «биографию». Я вспомнил, что у нашей группы была своя страница, и набрал в строке поиска King’s Shadow. Пусто. Абсолютно ничего. Как это вообще возможно?
— Ладно, не ищи, — сказала вдруг мама. — Я тебе верю. Ты бы не стал врать матери?
Мама посмотрела на меня испытующим взглядом, под которым я уменьшился раза в два.
— Нет. Конечно, нет.
Мама вздохнула и покачала головой.
— Зачем ты опять мне врёшь? Ведь соврал же про конференцию, да ещё так искусно сочинил! Это тебя твои друзья-наркоманы надоумили?
— Нет-нет. Они тут не причём.
— Так тебе и поверила. Эти наркоманы тебе дороже родной матери!
Только я начал надеяться, что с допросом покончено, как вот опять: мама завела пластинку по новой. А у меня уже почти не осталось сил терпеть её натиск. Ещё чуть-чуть и я начну со всем соглашаться. Или сделаю что похуже.
Я сделал самый виноватый вид, на который только был способен, и решил помолчать, экономя энергию. Это сработало. Мама стала читать длиннющую проповедь по поводу того, как печально заканчивают свою жизнь все, кто имеет хоть косвенное отношение к «музыке дьявола», и как важно сохранять репутацию и честь с юных лет. Мне всё это время приходилось изображать раскаяние и послушание, словно я и, правда, был каким-то чопорным монахом, от чего мне стало ещё хуже. Когда мама, наконец, закончила, я был выжат сильнее лимона и собирался пролежать пластом ещё как минимум вечность. Зато мама выглядела так, словно сделала очень полезное дело.
После всего испытания мама, как ни в чём ни бывало, взяла мой планшет, зашла на какой-то сайт и показала экран мне. Несколько секунд я равнодушно пялился на фотографию поддержанной, но аккуратной легковушки бледно серого цвета. Потом мама спросила:
— Что скажешь?
