Ах, насчет этого, да…
— Были, — признал я, пожимая плечами. — Ну, да. А ты был молод, горяч, вечно хотел выйти один на один против Виссариона…
В то время ему было всего-то несколько тысяч лет; а это в переводе «с хтоническо-чудовищных» на человеческие — где-то на уровне школьника с переходным возрастом. Разумеется, выпускать такого на волю было опасно; Сенат воспринимал весь мир как свою игровую площадку, несоизмерял сил, а о сопутствующем ущербе не заботился и вовсе.
— Но Мы лишь хотели показать Виссариону весь ужас Нашего неотвратимого возмездия… — выдохнули пасти.
А в итоге просто из раза в раз показывали половине населения мира, что такое настоящая глобальная катастрофа.
Ну а если честно… я попросту не знал, что делать с этим существом. Слишком своевольный, слишком опасный, Сенат был мартышкой с гранатой — точнее, бессмертной мартышкой с бесконечным запасом гранат. При должном старании можно было обучить мартышку кидать гранаты только в цель и только по команде, но… те усилия и разрушения, которые случились бы во время “обучения”, не стоили результата.
— Прости, — я развёл руками, — так уж получилось, что для тебя было полезнее немного посидеть взаперти.
— Немного? — Сенат резко взметнулся вверх, вытягиваясь, как жвачка. — Для тебя это немного? Десять тысяч лет одиночества! Десять тысяч лет ожидания! Никакой надежды…
Тварь нависла надо мной, и вот теперь она действительно излучала угрозу. На матовой чёрной поверхности появлялись на миг и тут же исчезали острые шипы, будто что-то прокатывалось у него под кожей; пасти ощерились и тянулись на тонких жгутах в мою сторону.
— Одиночество и безнадёжность — вот и всё, что ты оставил Нам, Артур Готфрид, — проревели они. — Мы могли лишь размышлять. Размышлять…
Сенат замер. Движение под кожей прекратилось, как будто тварь внезапно что-то осознала.
— Эти десять тысяч лет Мы очень много размышляли, — проревела сразу сотня пастей; эффект, конечно, потрясающий, идеальная синхронность, но по ушам било сильно. — У Нас было очень много времени, чтобы подумать о ценности жизни. Мы теперь…
Приподняв бровь, я глядел на тысячу острых пастей, истекающих материальной тьмой. Багровые глаза светились, вперясь в мою сторону; тело Сената чуть колыхалось, как от дыхания, когда он смотрел на меня.
—….пацифисты, — закончил Сенат..
Что ж… Я еще раз покосился на его оскаленные пасти. Охотно верю.
Но проверять не стану, нет ни времени ни желания.
— Вообще я рад был встрече, конечно, но дел у меня по горло, — я кинул взгляд вниз, на мирно постанывающую девицу. — Так что бывай.
— Какой бывай?! — статичная форма Сената снова взметнулась вверх.
Существо закручивалось и дробилось на ответвления; отдельные отростки с пастью и глазами метались в разные стороны, тварь напоминала теперь своеобразную гидру. Я знал это настроение — признак максимального внутреннего разлада между сущностями Сената, волнение и неуверенность.
Значило это только одно — бесконечный поток нытья.
— Ты должен отпустить Нас, Артур Готфрид, — проревели все пасти разом, и теперь голоса звучали уже не синхронно, а немного вразнобой. — Мы умоляем тебя. Не оставляй Нас снова здесь, в одиночестве, без надежды!
Отпустить. Куда, интересно? Я оглядел огромную хтоническую тварь, пытаясь представить мир, в котором она могла бы спокойно жить и проповедовать пацифизм.
Не существует еще горы, которая могла бы принять такого монаха.
— Знаешь, я ведь просто хотел придержать тебя, пока не расправлюсь с Виссарионом… — я вновь развёл руками. — Десять тысяч лет в мои планы не входили.
Ага, не входили. Как и вообще не входило возвращение сюда и этот разговор; в жизни часто всё идёт не по плану.
— Но почему ты не освободил Нас после смерти Виссариона? — потребовала тварь; голоса вновь обрели синхронность, но существо всё ещё колыхалось и ветвилось во все стороны.
— Сенат, — я понизил голос и вложил в него самую искреннюю, сожалеющую эмоцию, какую только мог, — Ты ведь меня знаешь: будь хоть малейший шанс, я бы непременно им воспользовался!
Я забыл.
Сенат довольно завилял щупальцами.
— Так ты Нас освободишь?
Ну, что ж… Я оглядел несимметричную фигуру, которая после вопроса словно затаила дыхание (насколько это вообще можно было понять по её виду), в ожидании ответа. Конечно, мне это нахрен не упало, но с другой стороны… за эти десять тысяч лет Сенат явно подрос и подрастерял большую часть своей разрушительной силы. Можно даже сказать, что он поумнел, образумился и остепенился. По крайней мере, сейчас мы не орали друг на друга яростно-пафосными фразами, как раньше, а говорили спокойно, как два взрослых, вполне разумных… существа.
Ладно. Никто не заслуживает сидеть тысячи лет в подобной дыре, да ещё и в полном одиночестве. Конечно, милосерднее — да и разумнее, если подумать — было бы убить его, чем оставлять тут, но такой вариант, увы, был мне не по силам ни тогда, ни сейчас.
Если задуматься… в целом, Сенат был хорошим парнем, просто со своими заскоками.
Я покачал головой и поглядел на Сенат.
